Вышли Аманда с Лилечкой. Женское горе сплотило Наталью с дочерью, разница стерлась. Они были потерянными, неуспешными женщинами, сломленными под натиском мужского мира, смирившимися с его несправедливостью. Они опустили головы, готовые к удару, и смотрят на него таким взглядом, будто просят прощения. Эти женщины, которым нужны поддержка, помощь, защита… И он в этом виноват! Он приучил их зависеть от него, он сломал их.
Аманда с Лилечкой внимательно посмотрели на него. Аманда кинулась к Наталье, поцеловала в щеку. Та не пошевелилась. Девочка вернулась к матери, потянула ее за руку. Через секунду они скрылись.
Он растерялся. Долго глядел невидящим взглядом, ковырял в носу, а в голове было пусто. Наконец, когда пауза совсем уж затянулась, заговорил.
– В общем, прости меня, – произнес он почти твердо, сам не понимая – он еще дико пьян или протрезвел и бредит.
Сколько времени прошло с тех пор, как он бросил ее? Она уже давно не считала. Может, месяц, а может, год. Все это время она пролежала в спальне с задернутыми шторами и приглушенным светом ночника. День и ночь смешались в одну нескончаемую тьму. Изредка до нее доносились какие-то звуки из другого мира, который, наверное, существовал где-то там, снаружи, но она перестала обращать на него внимание. Она лежала и лежала – без мыслей, без чувств. Ее поглотила спасительная мгла.
– Об этом не может быть и речи! – Наталья припустила в голос жестокости. – Нас больше ничего не связывает.
– Перестань говорить банальности, – огрызнулся Леонид и на минуту испугался, что начнется новый припадок, – ты же знаешь, что мне сейчас очень тяжело.
Он снял с себя рубашку, которая провоняла потом и алкоголем, и неловко опустился на диван. Наталья увидела его оплывшее, рыхлое тело. Он погрузился в мягкие подушки дивана, расслабился и утонул, а она увидела на его носке, там, где пятка, большую дырку. Он закрыл глаза, раскрыл рот и испустил звук, свидетельствующий о полной расслабленности.
И вдруг Наталья, которая, казалось, давно потеряла человеческие эмоции, рассердилась. Она испытала гнев, который шел из глубин ее израненной души. Что он о себе думает? Почему он позволяет себе так вести себя с ней? Он считает, что может вот так просто выкинуть ее из жизни, а потом вернуться, как будто ничего и не было? Нет, она этого не позволит. Она не доставит ему такого удовольствия. Что он о себе понимает? Заявляется посреди ночи, усаживается на ее диван, как будто вернулся после тяжелого трудового дня. Нет, она этого не потерпит. Никогда!
– Тебе тяжело? С чего это? А как же твоя красотка, с которой ты так страстно обнимался? Ребеночка, говорят, с ней прижил! – язвительно выдала она.
– Перестань, кривляние тебе не идет. Боже мой, как я запутался… Это тупик, – заплакал он, и снова стало непонятно – пьяный он или уже нет.
Он слез с дивана и подполз к ней, все еще стоявшей в проеме комнаты.
Она молчала.
– Это тупик… Выхода нет в этой чертовой жизни… Нет выхода… – Она молча плакала, выпуская из своего тела горькие слезы отчаяния и боли. – Ну что, что ты стоишь? Ты опять ничего не понимаешь? Ты никогда ничего не понимала… Все – тупик. Жизнь – тупик…
Он гладил ее ноги, а она плакала – от унижения, от обиды, от разочарования… Она так старалась защититься от суровости жизни, построить свой мир, в котором все будет хорошо, в котором не будет страдания и несчастья, – и все ее усилия оказались напрасны. Она пыталась влезть в раковину, закрыться в ней, заслониться от жизни, чтобы не получить удара.
Она боялась жить, и жизнь жестоко наказала ее.
– Зачем ты пришел, Леня? Зачем ты мучаешь меня?
– Мне плохо. Мне стыдно. Мне тяжело.
Они еще долго стояли так – прижавшись друг другу, не говоря не слова. Наконец он с трудом поднялся и поковылял к мини-бару. Вынул бутылку виски, налил, выпил. Налил еще раз, протянул жене. Она выпила. Леонид посмотрел на нее осоловелым взглядом.
– Прости меня. Я устал.
И опять плюхнулся на диван. Она села рядом, на самый краешек.
– Ты сломал мне жизнь, – проговорила она тихо и серьезно. – Я ненавижу тебя за это! Ненавижу! – Она все больше распалялась. Недавняя апатия сменилась яростью. Теперь она кричала: – Ненавижу! Как я все это ненавижу! Я всю жизнь только и делаю, что жду тебя!.. И у тебя хватает наглости уходить к своим бабам! А потом возвращаться как ни в чем не бывало… Ненавижу! Как я все это ненавижу! Как я тебя ненавижу… – Она зарыдала, но не по-кликушески, как раньше, а совсем по-женски, горько.
Вдруг часы, каждые полчаса отбивавшие ритм колоколом, забили, и новый удар впивался в голову, как удар молотка по гвоздю.
– Я выброшу эти дурацкие часы! – закричал Леонид.
Одним прыжком он добрался до часов, открыл дверцу и выдернул язык колокольчика. Тот упал со слабым писком и замер.
– Я устал, – хриплым голосом повторил Леонид, – я устал. Я хочу домой.
– У нас нет дома. Уже давно…
– Я хочу быть с тобой. Опять. Как прежде… – Наталья молчала. – Ну хочешь, я на колени перед тобой встану?
– Хочу… – подумав, ответила она.
Леонид грузно опустился на пол,
