ни дня, бросился к вам, а вы говорите — не теперь?! Я не хочу ждать боле ни минуты! Я схожу с ума от одной мысли о вас! Не желаете принимать меня в вашей спальне — полагаю, у вас в хозяйстве сыщется свободный сеновал! Идёмте, или я понесу вас на руках!
Вновь послышались шорохи, шаги, и всё стихло. Филипп, оцепенев, сидел на ворохе сена, не смея пошевелиться.
Должно быть, он спал, и ему привиделся кошмар. Ведь не могло же сие быть правдой! Это не могла быть женщина, которую он почитал своим другом и так ей сочувствовал! Женщина, с обожанием смотревшая на его отца, на всё готовая ради мужа. Должно быть, у него сделались видения!
Филипп бросился вон из конюшни. Порыв холодного ветра немного остудил пылающий лоб. Он остановился возле крыльца. Надо успокоиться, нельзя терять голову. Успокоиться и как следует всё обдумать…
* * *
Увидев Филиппа, горничная Устинья засуетилась, бросилась накрывать стол к ужину.
— Я не хочу есть, — остановил служанку Филипп. — А где теперь её сиятельство?
Горничная ответила, что барыня весь день мучилась мигренью и теперь лежит в своей комнате с капустным листом на голове. Филипп поднялся наверх и, помедлив, постучал в дверь мачехиной спальни. Ответа не последовало, тогда он осторожно приоткрыл дверь. Разумеется, ни княгини, ни живительного капустного листа в постели не оказалось — комната была пуста. Чувствуя ноющую боль в груди, он придвинул к окну тяжёлое, с бархатной обивкой кресло на упористых резных ногах и сел в него. В душе была стылая пустота, казалось, мела позёмка… Даже пальцы, сжимавшие поручи кресла, сделались ледяными. В голове на разные лады повторялись одни и те же слова: как она могла! Она, говорившая, что любит отца… Она, такая милая, нежная, несчастная… Отчаявшаяся женщина, доведённая до последнего, безрассудного шага… Женщина, которую Филипп так жалел, которой так сочувствовал и которой ничем не мог помочь… Выходит, всё ложь? И отца она не любит, и любовник у неё есть… Как она могла…
Вернулась княгиня нескоро. Прошло не меньше часа, прежде чем за дверью раздались лёгкие быстрые шаги, створка приоткрылась, и фигурка в отделанной соболем бархатной епанче проскользнула внутрь. Послышался глубокий вздох, сброшенная с плеч епанча упала на пол.
— Где вы были, сударыня? Потрудитесь разъяснить!
Казалось, слова эти, а ещё больше вид поднявшейся из кресла фигуры лишили её дара речи. Она попятилась и опустилась на кровать.
— Боже мой, Филипп… Как вы напугали меня… — В дрожащем голосе слышались одновременно ужас и облегчение. — Вы вернулись? А где Андрей Львович?
— Отец остался в столице, приедет позже. Где вы были, сударыня? — Филипп старался говорить спокойно, но сердце колотилось так бешено, что он задыхался, будто бегом бежал.
— Что за странный вопрос? И что вы делаете в моей комнате? — Она пришла в себя на удивление быстро и теперь смотрела серьёзно и холодно.
— Я жду вас. И жду уже давно. И очень хочу знать, где и с кем вы были в это время?
— Я вас не понимаю. — В её голосе, казалось, перекатывались, похрустывая, ледяные шарики.
— А я разъясню. — Филипп подошёл и остановился в двух шагах, пристально глядя ей в глаза. — Часа полтора тому вспять я слышал ваш разговор с неизвестным мне господином в нашей конюшне. Вам напомнить его?
Она глубоко вздохнула, опустив глаза. На прекрасном лице не отразилось ни страха, ни растерянности, которые ожидал увидеть Филипп. Оно лишь погрустнело, да на щеках заалели пятна.
— Представляю, что вы обо мне думаете, — тихо и очень печально проговорила она, плечи поникли.
— Я не должен был верить своим ушам? — спросил Филипп. Губы дрожали, он с трудом переводил дыхание, и сердце набатом било в груди.
— Не верить ушам невозможно, особенно когда не разумеешь, о чём идёт речь…
— Речь, кажется, шла о том, что господин из конюшни — ваш галант! Или я что-то недопонял?
— Всё верно, — она тяжело вздохнула, глядя мимо, — можно назвать его и так…
— Что-то я не пойму вас, сударыня!
— Это трудно понять, Филипп. Барон фон Ропп — страшный человек. Я боюсь его. Он изводил меня своим вниманием два года. Проходу не давал. А потом в его руки попал документ, который мог погубить Андрея Львовича… Дело в том, что Андрей Львович дружил с неким господином Ладыженским, которого арестовали весной. И тот на допросе показал на вашего отца, как на сообщника своих преступных дел… Я не знаю, как документ с признанием попал в руки барона, он мне сказал, что купил его за большие деньги, чтобы спасти меня. Я предложила выкупить у него эту бумагу за огромную сумму, но барон назначил иную цену… Я не могла ни отказаться, ни рассказать об этом вашему отцу — если бы между ними случилась дуэль, Андрей Львович был бы обречён: фон Ропп моложе его лет на пятнадцать и великолепно умеет обращаться с оружием. Одним словом, всё свершилось, когда ваш отец был рядом с вами, после вашего ранения. Я надеялась, что, стерпев эту пытку, получу ту страшную бумагу и постараюсь забыть о случившемся, как о кошмаре… Но как же я обманывалась… Получив желаемое, барон сказал, что чает продолжения нашей «любви», а бумага останется у него, как залог будущего счастья… — Голос княгини задрожал, и слёзы потоком хлынули по щекам.
От ярости у Филиппа звенело в ушах.
— Вы можете презирать меня, Филипп, не думаю, что вам удастся делать это сильнее, чем я сама себя презираю… Я постаралась укрыться от него в имении, не ездила в Петербург и несколько месяцев жила спокойно. Я уж начала надеяться, что всё минуло, как страшный сон, но оказалось, его попросту не было в столице, он отъезжал куда-то по своим служебным делам, а когда вернулся, приехал сюда…
Она говорила быстро, невнятно, давясь рыданиями.
— Я не знаю, как избавиться от него. Я в его власти. Андрей Львович в его власти. Это немыслимо, нестерпимо… И я не представляю, как жить дальше…
Филиппа накрыла волна ярости, так что потемнело в глазах и пересохло во рту.
— Я уничтожу его!
— Нет! Пожалуйста! Это ужасный человек! Отъявленный бретёр. Он убьёт вас, а Андрей Львович умрёт от горя!
— Значит, так тому и быть! Я не позволю бесчестить моего отца! Завтра же вызову его на дуэль!
— Прошу вас! Нет! Вы оба погибнете! Умоляю, Филипп! — Она вдруг упала на колени у его ног. — Лучше я попрошу Андрея Львовича отпустить меня в монастырь! И честь вашего отца
