упражнения, вензеля. Болевшие, натруженные мышцы, занятия до седьмого пота, до звона в ушах, дрожания коленок и жёлтых сполохов перед глазами.
В круговерти тренировочных будней дни мелькали, как стёклышки калейдоскопа. И хотя порой друзьям некогда было даже поговорить, Владимир не раз и не два вдруг думал о Соне.
За месяцы, прошедшие с Купалина дня, он не вспомнил о ней ни разу. По характеру весёлый и легкомысленный, Владимир отнёсся к происшедшему на Чёрно-озере, как к приятному приключению, не придав эпизоду ни малейшего значения.
Но после встречи в лесу мысли его отчего-то вновь и вновь возвращались к красавице-крестьянке, и Владимир с удивлением понимал, что хочет видеть девушку.
Однажды вечером он застал Филиппа с пером в руке и, подступив с расспросами, выяснил, что тот пишет Элен. Данила должен был отвезти письмо в условленное место, куда от барышни придёт человек и заберёт его.
Предположив, что человеком этим будет Соня, Владимир, сам себе изумляясь, вызвался послужить письмоносцем вместо Данилы, чем немало озадачил друга. Впрочем, деликатный князь ничего выпытывать не стал, лишь взглянул вопросительно. Владимир предпочёл взгляда не заметить.
К почтовому тополю он приехал затемно. Опустив послание в дупляное жерло, укрылся среди деревьев и стал ждать.
Дожидаться пришлось долго, и Владимир уже порядком задрог, когда на дороге показалась тёмная женская фигура. Женщина остановилась возле дерева, огляделась по сторонам и достала из отверстия письмо князя Порецкого.
Из своих кустов Владимир не видел её лица, скрытого платком и шагнул из зарослей навстречу. Испуганно ахнув, она попятилась.
— Соня! — От непонятного волнения призыв прозвучал хрипло и слишком громко для ночного леса.
— Кто здесь? — Голосок девушки дрожал, Владимир узнал его сразу.
— Сонечка, не бойся, — он уже овладел своими эмоциями, и речь его зазвучала, как обычно, — это Владимир.
— Здравствуйте, барин. — Ему послышались одновременно волнение и облегчение. — Вы напугали меня.
— Прости. — Владимир приблизился и взял её за руку.
— Зачем вы здесь? — Он видел лишь блестевшие в темноте большие глаза, но не мог разглядеть выражение лица.
— С тобой повидаться.
— На что, барин? — Голос Сони стал ровным и каким-то бесцветным.
— Захотелось. — Он обнял её за плечи и попытался притянуть к себе.
Соня упёрлась ладонями ему в грудь и опустила голову:
— Оставьте, барин, ни к чему это…
Владимир разомкнул руки и проговорил грустно:
— Ты изменилась, Соня…
— Да, барин.
Ему показалось, она хотела сказать что-то, но не стала, только вздохнула и отвернулась.
— Мне идти надобно… Барышни дожидаются.
— Дозволь, я провожу тебя. — Владимир коснулся рукой её лица, осторожно провёл по щеке.
— Вольному — воля и мир вокруг. — Голос звучал печально.
Они молча дошли до заднего крыльца, остановились возле двери.
— Я хочу увидеть тебя снова. — Владимир, которому вдруг стало очень холодно, старался унять дрожь, но зубы предательски постукивали.
Соня грустно вздохнула, губы дрогнули:
— На что вам, барин? Нешто у вас своих девок нет? Пошто я вам сдалась?
— Не знаю, — признался он честно. — А только вспоминаю тебя постоянно, — и, не удержавшись, зябко поёжился.
Она заметила его движение.
— Зазябли? Идёмте, обогреетесь, — и, открыв дверь, пропустила внутрь.
Соня провела его на поварню, где возилась у печи дородная баба лет сорока.
— Манефушка, — Соня просительно улыбнулась женщине, смотревшей с молчаливым недоумением, — налей барину своей наливки калиновой, он заплутал в лесу и озяб сильно.
Она выскользнула из кухни, оставив Владимира с кухаркой. Та усадила его на лавку возле печи, достала бутыль с рубиновой жидкостью, плеснула в кружку и подала.
— Вы, барин, с Ожогина будете?
— Да. Как ты догадалась?
— Тут боле неоткуда.
Владимир обернулся на дверь:
— А Соня, куда она ушла?
— К барышням, до́лжно…
— Она вернётся?
— Не знаю, барин. Вы пейте, согреетесь.
— Соня здесь живёт, в доме?
— Здесь. — Кухарка взглянула на него очень внимательно. — Сирота она, родители померли давно, так барыня её и забрала барышням прислуживать.
— Сколько ей лет?
— Шестнадцать аль семнадцать — не знаю, наверно. — Манефа поворотилась к печи и стала шуровать в ней кочергой.
— Не обижайте её, барин, — вдруг сказала она, обернувшись, и посмотрела Владимиру в глаза. — Грех это — сироту забижать.
— Не обижу.
Больше Манефа ничего не говорила, хлопотала по хозяйству и на него не глядела. Соня не появлялась.
— Спасибо. — Владимир поднялся. — Наливка и впрямь хороша.
И вышел за дверь.
Спустя пять минут на кухню вбежала Соня. Торопливо огляделась, и лицо её потускнело.
— Ушёл, — ответила Манефа на немой вопрос. — Ты что, Сонька, нешто с барином спуталась? Вовсе ума лишилась? Судьбу себе поковеркать хочешь? Он тобой поиграется и забудет, а ты всю жизнь себе сгубишь!
— Люблю я его, Манефушка. — Соня бессильно опустилась на лавку и горько, тихо заплакала.
— Ох ты, девка… бедовая… — только и сказала в ответ Манефа.
* * *
Как обычно в последние недели, Филипп вернулся глубокой ночью. Дом спал. Сняв епанчу, кафтан и шпагу, он спустился в библиотеку. Света зажигать не стал, расположившись в кресле возле окна.
Вопреки обыкновению последнего времени, спать не хотелось. Одолевали невесёлые мысли.
Он не встречался с Элен уже очень давно. Желание видеть её росло с каждым днём и стало столь острым, что он готов был ехать прямо в дом графини Тормасовой. И поехал бы, кабы не уверенность, что дальше порога его не пустят. Письма не облегчали разлуки. И выхода из этого положения он не знал.
Конечно, они могли обвенчаться тайно. Но что дальше? Элен останется жить дома. И он не будет видеть её чаще. К тому же брак не помешает графине в случае неповиновения отправить дочь в монастырь. Если же Элен сбежит с ним, весь гнев обрушится на голову Лизы. Элен на это не пойдёт, ну разве лишь в случае самой распоследней крайности… И что же делать?
Если бы Алексей позвал Лизу бежать с ним! На днях, неожиданно оказавшись наедине, он предложил Алексею увезти Лизу в Тверскую губернию, в имение, доставшееся ему от матери, и жить там. Алексей, помрачнев, ответил, что не может принять такой благотворительности ни от князя, ни тем более от Лизы. И добавил, что станет просить её руки, только если удадутся его безумные прожекты. Надежды на то, что это случится в скором времени, не было никакой…
Скрипнула дверь. Филипп обернулся. На пороге со свечой в руке стояла Мария Платоновна.
— Это вы? — удивилась она. — Я не слышала, как вы возвратились. Думала, Андрей Львович полуношничает…
Филипп промолчал. Княгиня вошла и притворила за собой дубовую резную створку.
— Вы совсем перестали бывать дома. Ваш отец обеспокоен этим.
Филипп снова промолчал. Мария Платоновна вздохнула и опустилась в
