— Что случилось? — выходя из штаба, спросил Небольсин у казаков, что-то докладывавших генералу фон Таубе.
Адъютант тихо, чтобы не мешать опросу связных, сказал:
— Чеченская партия настигнута верстах в двенадцати от крепости. Они под станицей Щедринской двух казаков убили, бабу с казачонком в плен угнали и табун коней из-под станицы, да нарвались на солдатский пикет и казачью засаду. Их там в кольцо взяли… вряд ли уйдут…
— Капитан Небольсин, — позвал генерал, — возьмите взвод донцов и наметом к пункту… — он всмотрелся в донесение, — двадцать три, что возле кургана у развилки дороги на Герменчик. Вот казаки укажут, они только оттуда. Прошу вас, сразу, как разберетесь в обстановке, донесите точные данные о потерях. Из этого малограмотно написанного клочка я ничего не пойму толком, да предупредите майора Строгова, чтоб не уклонялся в сторону леса… Там чечены тоже не зевают.
— Слушаюсь, ваше превосходительство, — пристегивая шашку, сказал капитан.
Через несколько минут во главе двадцати пяти казаков он уже скакал по тропе к пункту двадцать три.
День был ясный и солнечный, деревья в цвету и зелени, воздух прозрачен и чист, и если б не эта бешеная скачка по извилистой тропинке, со стороны можно было б предположить, что кавалькада скакала сквозь кусты и деревья для собственного удовольствия, для утренней прогулки.
Рано утром этого дня казаки станицы Щедринской Иван Кульков, Степан Кольцов с сыном Кузей, подростком лет четырнадцати, и женою урядника Сергина вышли за околицу; где в полутора верстах находился луг, на котором они хотели накосить травы.
Пройдя через станичные завалы, миновав ров и обойдя сторожевой пикет у дороги, они пришли на луг. Казаки, сбросив папахи, закурили и стали косить; мальчик, стреножив коней, тоже взялся за косу, как вдруг женщина закричала истошным голосом:
— Че-че-ны!!!
Из кустов орешника выскочили человек восемь чеченцев, прятавшихся в засаде. Они бросились на отбивавшихся казаков и, свалив наземь кричавшую женщину, поволокли ее в чащу.
Один из казаков успел ударить кинжалом кого-то из нападавших, и в тот же миг оба казака были зарублены, а подросток и жена урядника со связанными назад руками перекинуты через спины двух заручных коней и крепко приторочены к лукам.
Казачьи пикеты, заслышав крики, открыли огонь по горцам, дежурный взвод поскакал на подмогу, но, обстрелянный из кустов, потеряв коня и двух казаков ранеными, залег.
Из станицы поспешили конные и пешие казаки, завязалась перестрелка.
Как выяснилось позже, все это было сделано для того, чтобы отвлечь внимание казаков от большой партии чеченцев, в это самое время налетевших на казачий табун, пасшийся в версте от станицы.
В суматохе, стрельбе и погоне прошло не менее получаса, пока дозоры и пикеты не разожгли сигнальные костры и не сообщили по линии летучих постов о нападении врага.
На перехват разбившихся на группы чеченцев помчались пехотные и казачьи дежурные отряды. Во главе одной из гребенских сотен поскакал есаул Желтухин. Старый казак, опытный в набегах и преследовании, он не пошел по дороге, а, обскакав посты, увел казаков по лесным тропам к Халгоевскому броду, где обычно чеченцы поили свой скот.
Пошедшие по Герменчикской дороге драгуны и рота апшеронцев, потеряв казаков из виду, заняли соседние холмы. Спустя час издалека донеслись глухие звуки пальбы.
Командовавший отрядом майор Строгов понял, что уклонился в сторону и что есаул Желтухин нагнал врага.
Прискакавшие для связи казаки и подошедшая рота с орудием вместе с остальными были повернуты на Халгоевский брод и форсированным маршем прибыли к месту боя.
Суматошно отходившие чеченцы наткнулись на драгун и казаков. Не принимая боя, они кинулись к дороге на Герменчик, где их встретили орудийная картечь и залпы апшеронцев. Вся партия оказалась в кольце. Уже давно были брошены захваченный казачий табун, плененные женщина и мальчик Кузьма. Бой разгорался… Русские, втрое превосходящие противника, окружили горцев; лишь нескольким чеченцам удалось выскользнуть из кольца.
Желтухин со своими гребенцами насел на спешившихся, бросивших лошадей чеченцев, которые залегли за деревьями и камнями, а человек пять, зарезав кинжалами коней, сгрудили их в одну кучу и, лежа за лошадиными тушами, отстреливались от казаков. Стреляли и с деревьев и из-за кустов. Было видно, что окруженные чеченцы не сдадутся и пойдут в кинжалы и шашки, как только у них кончатся порох и свинец.
В это время к опушке, где находились майор Строгов и двое его офицеров, державших военный совет, прибыл Небольсин со своим взводом. Остальные вместе с солдатами, драгунами и казаками шаг за шагом все суживали кольцо окруженных мюридов. Иногда русское орудие било по кустам и по леску, откуда трещали чеченские ружья.
— Что думаете предпринять, господин майор? — выслушав Строгова, спросил Небольсин. — В штабе отряда до сих пор не знают, что происходит здесь, — вынимая карандаш и фельдбух[62], говорил Небольсин.
— Они там никогда ничего не знают… Ведь я же послал нарочных с донесением, — недовольно проворчал майор.
— Надо спешить, а то как бы промашка не вышла, — предостерег пехотный капитан, опасливо посматривая на черневший вокруг лес.
— Спеши не спеши, а без штыковой не обойтись, да и в шашки ударить надо, — хмуро согласился Строгов.
— А может, еще огоньку поддать?.. Вон как гранаты в самой гуще рвутся… — удовлетворенно сказал адъютант и выжидательно посмотрел на майора. — Туда б с ракетниц ахнуть… — почесывая щеку, предложил он.
Небольсин почти не слышал их; сидя на барабане, он быстро излагал в донесении суть дела.
— Вы, господин капитан, прежде чем посылать рапортичку в штаб, прочтите мне да о потерях не забудьте сказать, — озабоченно напомнил майор.
— Конечно, и вы должны будете подписать донесение, — сказал Небольсин и поднялся, привлеченный новой фазой боя.
Видя, что никому не вырваться из все теснее сжимавшегося кольца, чеченцы перестали стрелять.
Стихла ружейная пальба и со стороны русских, умолкло орудие. Казалось, все кончилось, бой прекратился.
— Сдаваться, наверно, будут… — с тайной надеждой, неуверенно произнес адъютант.
— Хватил, фендрик! — сердито оборвал его майор. — Бой только начинается. Не знаешь ты, поручик, здешних дел… Не сдаваться, а в шашки сейчас кинутся, с пистолетами да кинжалами подыхать будут, — грубо, не без тревоги оборвал его Строгов.
— Спаси, господи, народ хрестиянский, самый лютый час подходит, — перекрестился пожилой солдат с ефрейторской лычкой на погонах.
— Вашсокбродь, слышь… орда молиться зачала… — почти шепотом добавил другой, не сводя глаз с леска и завала из конских трупов, откуда заунывно, тихо, затем все сильнее и явственнее слышалось «ля илльляхи иль ал-ла-а», перешедшее в стонущий, полный отрешенности от жизни вопль.
— Фатыгу поют… предсмертную, значит, молитву… с землей и жизнью прощаются… Сейчас в кинжалы пойдут, — едва успел выговорить Строгов.
Из кустов, из-за деревьев и конских трупов поднялись чеченцы. Их было немного, может быть, сорок-пятьдесят человек. Все пешие, с заткнутыми за пояс полами черкесок, в рваных бешметах, с горящими глазами, выкрикивая слова фатыги, перепрыгивая через камни, роняя убитых, они кинулись к русским цепям.
Залп повалил половину из них. Несколько человек пытались подняться, уцелевшие, добежав до поджидавших их солдат, с воплем и криком стали рубиться с ними.
Небольсин видел, как падали мюриды, как валились солдаты, как сверкали кинжалы горцев и русские штыки.
Одиночные пистолетные выстрелы лишь иногда врывались в хриплые голоса; лязг кинжалов и штыков — в предсмертные вопли поверженных.
Несколько солдат, не выдержав страшного вида дерущихся насмерть мюридов, подались назад, но русских было много, очень много. Чеченцы падали под ударами солдатских штыков.
Впереди рубящихся капитан увидел чеченца в коричневой черкеске, плотно сбитого, быстрого и ловкого в движениях. Что-то очень знакомое показалось в нем Небольсину…
Чеченец, срубив одного за другим двоих солдат, пробивался вперед. В правой его руке была обнаженная, вся в крови шашка, в левой — пистолет, чеченец что-то яростно выкрикивал.
За ним бежали еще трое, черные от пороха и грязи. Это были, по-видимому, нукеры или близкие ему люди. Они врубились в русскую цепь. И тут Небольсин увидел то, что навсегда запечатлелось в его памяти… Ни Елисаветпольский бой, ни походы в Салатавию и Табасарань, ни даже разгром Дады-Юрта не оставили такого впечатления, как этот короткий бой возле Халгоевского брода.
Слева, оттуда, где рубились с чеченцами гребенские казаки, вырвался вперед высокий Желтухин. Есаул был в бешмете, в заломленной набок высокой папахе. В правой руке его сверкала обнаженная шашка, лицо пылало, глаза горели хищным, неукротимым огнем.
