Все это было с тревогой воспринято в горах.
Часть штаба уже переехала в Грозную, остальных ждали в течение ближайших трех-четырех недель.
Вельяминов знакомился с офицерами гарнизона Грозной и Гребенской дистанций. Генерал доброжелательно и учтиво обратился ко всем собравшимся, представил своих приближенных и в кратких словах обрисовал будущие военные действия.
Небольсин, Стенбок, Куракин стояли одной группой, почтительно слушая генерала. Вельяминов, обводя глазами офицеров, прищурился, было видно, что генерал что-то припоминает. Продолжая говорить, он раза два мельком поглядел на Небольсина.
— С переводом сюда штаба мы стали ближе не только к противнику, но и к победному завершению воины, — заканчивая короткую речь, сказал Вельяминов.
Федюшкин, Пулло, Коханов, Клюге и Таубе одобрительно наклонили головы.
— А теперь, господа, прошу вас через час пожаловать в Офицерское собрание, где вы, старые кавказцы, за столом познакомитесь ближе с теми, кто в недалеком будущем вместе с вами покончит с Кази-муллой.
Офицеры благодарили генерала. Некоторые тотчас же выходили, другие почтительно ждали, когда командующий оставит помещение.
— Капитан, а ведь мы, по-моему, старые знакомые, — обратился к Небольсину Вельяминов.
— Так точно, ваше превосходительство. Еще с тысяча восемьсот двадцать шестого года.
— Нет, раньше. Ведь я вас знал еще поручиком. Не забыли второй поход в Салатавию?
— Так точно. Передовым отрядом командовали вы…
— А всеми силами Алексей Петрович, — подхватил Вельяминов. — Ведь вы… вы…
— Капитан Небольсин, — подсказал Стенбок.
— Да, да… Александр-джан, — широко улыбнулся генерал, — Как же, как же… И Тифлис помню, и Елисаветпольский бой, к знамя, что вы отбили у Садр-Азама… Ведь вы были ранены… Алексей Петрович, помню, очень беспокоился за вас… Как теперь рана?
— Благодарю, ваше превосходительство, все прошло.
Вельяминов сощурился и, видимо, что-то припомнив, начал было:
— А как то, о чем вы… — И, махнув рукой, закончил: — Вот что, Александр-джан, зайдите сегодня в девять часов вечера ко мне. Нам есть что вспомнить… «Дела давно минувших дней»…
— Слушаюсь, ваше превосходительство.
Вельяминов пошел к выходу.
— Обласкан свыше… — засмеялся Стенбок. — Смотрите, Небольсин, как фортуна благоволит к вам. И царь, и Бенкендорф, и Ермолов, а теперь еще и Вельяминов, — обнимая за талию Небольсина, пошутил подполковник.
— Ах, все, о чем будет говорить генерал, только разбередит прошлое, — тихо ответил Небольсин.
— Друг мой, не будьте рабом минувшего. Оно как сон, и вспоминать его, особливо если он дурной, не следует, — увлекая за собою капитана, сказал Стенбок.
Обед в Офицерском собрании был дружеским и в то же время официальным. Кроме тостов за государя, русскую армию и грядущую победу над мюридами, иных не было. Вельяминов заранее запретил провозглашать тост за него и других генералов.
После нескольких бокалов вина настроение у обедавших поднялось, за столом стало свободнее, не стесненные присутствием командующего, старавшегося меньше всего быть на виду, офицеры повели беседы на самые различные темы. Говорили о Петербурге, вспоминали общих знакомых; разговоры сближали, а будущая совместная жизнь в Грозной настраивала на благодушный лад. Кое-кто из «штабных» с нескрываемой грустью вспоминал жизнь на Кислых Водах; другие рассказывали о недавно закончившейся польской кампании, в которой участвовали они; третьи, забыв об официальном значении обеда, вполголоса напевали фривольную французскую песенку. Гвардейский ротмистр из окружения Вельяминова рассказывал казачьему генералу Федюшкину о чудесном голосе и красоте итальянской певицы Колонны, которую он недавно слышал в Петербурге. Казак, мало понимавший толк в певицах, да еще итальянских, молчал, лишь то и дело подливал чихирь в стакан ценителя фиоритур и женской красоты.
Небольсин даже не заметил, как исчез Вельяминов, да и другие не заметили этого. Обед, шумные разговоры, отдельные возгласы наскучили ему, и, подмигнув сидевшему напротив Булаковичу, капитан выбрался из-за стола.
— Рад вас видеть снова, — усаживая возле себя Небольсина, сказал генерал, внимательно вглядываясь в лицо капитана. — Я кое-что слышал о вас в бытность мою в Москве у Ермолова.
— Вы были у Алексея Петровича? — взволнованно спросил Небольсин.
— Конечно. Он мой друг и однокашник навеки, — просто сказал Вельяминов. — Оба мы тянули здесь одну лямку, оба пострадали, оба сохранили уважение и любовь друг к другу. А как же иначе?
Небольсин горько улыбнулся.
— Не все так думают, ваше превосходительство… Многие боятся даже произнести имя Ермолова…
— Да, я знаю это, но мы-то, Александр-джан, из другого теста. Он рассказывал мне о вас и о тяжелом… — генерал помолчал, — испытании, выпавшем на вашу долю… Я говорю о крепостной, которую вы тогда хотели похитить…
Небольсин молча кивнул.
— Мы и тогда с Алексеем Петровичем считали эту затею нереальной. Помните, что сказал вам Ермолов, — и Вельяминов, точно читая написанное, четко произнес: — «Пока у нас в стране крепостное право, закон и царь осудят тебя за это…» Помните?
— Помню, — глухо ответил Небольсин.
— Рассказал он мне и о дальнейшем… о дуэли и подлеце Голицыне… А жаль, дорогой мой, что вы не убили его. Надо, надо было пристрелить, одним подлецом было бы меньше в России.
— Только одним, — усмехнулся капитан, — а сколько б их еще осталось на свете.
— Я люблю Алексея Петровича и тех, кто верно помнят и чтят его. И вас тоже, капитан. Много, много воды утекло с того времени… И войны, турецкая, польская, и людей сотни прошли мимо, разве всех упомнишь, а вот тезка мой, Ермолов, в Москве два месяца назад, когда я заходил к нему, напомнил мне, просил о вас да еще об одном, бывшем разжалованном…
— Булаковиче?
— Кажется, так. С матерью его познакомил…
— Он, ваше превосходительство, здесь, в Грозной. В канцелярии по горским делам военным делопроизводителем служит. Прапорщик. Георгиевский кавалер.
— Здесь, при штабе? — задумчиво спросил Вельяминов, почесывая бровь. — И как служит?
— Преотлично.
— Н-да… Скажи ему, Александр-джан, пусть работает еще ревностней, чем прежде. При штабе будет трудно держать бывшего декабриста. Понимаешь, Александр-джан? — переходя неожиданно на «ты», сказал Вельяминов.
— Конечно.
— Вот и отлично! Ты с ним дружишь, вот и наблюдай за ним.
Еще с полчаса говорили генерал и капитан о Кавказе, о Ермолове, о новых порядках в армии.
Когда Небольсин уходил, генерал дружески сказал:
— Рад встрече, Александр Николаевич, в дальнейшем всегда к вашим услугам.
Придя домой, капитан переоделся и, позвав Булаковича, рассказал ему о своей беседе с генералом.
Действительный статский советник Чегодаев по своему положению занимал видное место среди командированных на Кавказ столичных должностных лиц.
Генерал Вельяминов любезно принял явившегося Чегодаева и через день отдал визит, приехав к нему домой. Евдоксия Павловна очень мило и по-светски любезно приняла Вельяминова, и старый генерал стал довольно часто бывать у них.
Раза два Чегодаев уезжал на три-четыре дня вместе с Вельяминовым но линии, посещая торговые и меновые центры.
Ранним теплым утром дорожная коляска Чегодаева и вьючный обоз Вельяминова выехали из Грозной. Господин действительный статский советник отправлялся вместе с генералом в поездку по левобережному району притеречной полосы. Не очень любя долгую верховую езду, Чегодаев выехал из Грозной верхом на сером казачьем меринке, спокойно и ровно трусившем по дороге. Впереди шла конная сотня казаков, еще дальше, рассыпавшись в дозоры, двигался эскадрон драгун, две роты тенгинцев и дивизион моздокских казаков тянулись позади генерала Вельяминова, Федюшкина и блиставшего своим плюмажем Чегодаева. Проехав верст девять верхом, действительный статский советник утомился и на одной из стоянок пересел в коляску, в которой мирно задремал, не видя иронических взглядов и подмигиваний казаков, почему-то прозвавших его «дудаком»[63].
Утром к завтраку пришел Булакович. Прапорщик поздоровался с Сеней, сел у окна, ожидая появления капитана.
— Как спали, Алексей Сергеич? — накрывая на стол, спросил Сеня.
— Как всегда, ровно, спокойно, вот только под утро шум какой-то во дворе разбудил.
— А это кунаки издалеча пожаловали, к генералу письмо привезли, — начал было объяснять Сеня.
— И все-то ты раньше всех и лучше всех знаешь, Сеня, — входя, сказал Небольсин.
— За верное говорю, Александр Николаич, три кунака от самого имама Козы прибыли. Уже пол-Грозной об этом рассуждает…
