скорее всех очутимся мы…
[***]
…Кн[язь] [1020] Щербатов (17) (тот самый, который месяц «с чем то» или месяц «без чего то» пробыл
министром внутренних дел) рассказывал вчера [1021] разные эпизоды из «синематографической»
петроградской политики. Убийство Распутина (18) считается «ошибкой». Это не улучшило, а еще
больше запутало положение… Что до «переворота», то об этом слишком много болтали и забыли
русскую «традицию», что такого рода «предприятие» решается лучше всего «сам третей у
постели» [1022]. На ближайшее будущее Щербатов смотрит весьма пессимистически. Как старый
земец и опытный [1023] хозяин, он [1024] не удивляется, что при наших порядках, у нас не хватает
хлеба. Мясной кризис нужно было давно предвидеть – и чем дальше, тем будет хуже. Панацея в виде
общественного министерства, по его [1025] мнению, опасная нелепость, ибо теперь Дума в
представлении армии и населения есть нечто священное, а если дать министерство даже из самых
великолепных «кадет», то оно непременно провалится, т[ак] к[ак] продовольственный вопрос
настолько испорчен, что его разрешить невозможно. Нечего сказать, утешил!.. Помню, как лет 14–15
тому назад в благословенной Полтавской губ[ернии] тот же кн[язь] Щербатов, приезжавший из своих
знаменитых Тернов (19) в скромную Хоружевку (20), добродушно и весело рассказывал [1026], к
каким «дипломатическим» мерам ему приходилось прибегать, чтобы поднять у своих
крестьян [1027] коннозаводство. Он давал им матку и жеребца с [1028] указанием беречь и улучшать
«породу». Крестьяне благодарили, пользовались княжьим даром, ни о каком «улучшении» породы не
заботились, а хлопотали только о «свекловице». Тогда князь заявил, что у кого к весне не окажется
хорошего приплода – тот [1029] в аренду «свекловицы» не получит. И [1030] все [1031] лошадки
дали [1032] добросовестное [1033] потомство [1034].
Как далека эта [1035] патриархальная идиллия [1036] от наших черных дней.
Среда, 1 февраля
…Вчера на вокзалах творилось что-то невообразимое. Я [1037] была на Николаевском [вокзале] и
до сих пор не могу опомниться от этого зрелища. Люди орали, дрались, сбивали друг с друга шапки, разрывали [1038] шубы – лишь бы попасть в вагон. С сегодняшнего дня и до 14-го февраля
прекращается пассажирское железнодорожное движение почти по всем дорогам. Будут ходить только
какие-то исключительные поезда… Москва в темноте. Нет газа. И вообще, ничего нет. Пуд овса – 8
р[ублей]. Подковать лошадь стоит 17 р[ублей]. Сегодня ковали нашего «Рыжика» (21), и [1039] то по
«протекции». Кучер привел тайком своего приятеля, какого-то великодушного кузнеца из пожарного
депо…
[***]
Приехал на десять дней в отпуска Ф. В. М-ер (22). Он состоит в штабе где-то возле Брод (23).
Неузнаваем. В начале войны, он был до того непримирим, что жаждал истребления немцев всех до
единого и страдал, что у него немецкая фамилия. Он не желал пользоваться никакими
привилегиями [1040]. Несколько месяцев [1041] прослужил в строю нижним чином и только по
настоянию матери сдал экзамен на прапорщика. Теперь он ненавидит войну, говорит, что она нужна
генералам и офицерам, которые на ней делают карьеру, ничем не рискуя, купцам, которые на ней
наживаются, общественным организациям, которым не хочется «вылезать» из даровых автомобилей и
т[ому] п[одобное].
Грустно, но и поучительно [1042] слушать это брюзжание человека, глубоко
оскорбленного [1043] на вихрь [1044], который так грубо [1045] опрокинул и осквернил его
кумиры [1046]. Он представлял себе эту войну как крестовый поход за освобождение народов от
«бронированного кулака» (24), а [1047] кровавая действительность разбила вдребезги этот мираж. Он
не может переварить этого разочарованья, не может простить своей боли тому таинственному
сфинксу, в кот[орый] [1048] он недавно еще [1049] верил, а теперь так беспощадно громит [1050]. От
прежнего его [1051] восторга к солдатикам [1052] тоже мало осталось, но их [1053] он то хоть жалеет, возмущается, что им перед боем не дают чарки водки в то время, как у каждого офицера для
«храбрости» припасена бутылочка коньяку, возмущается, что [1054] «награды» никогда почти не
достаются рядовым [1055] солдатам, а [1056] всегда фельдфебелю...
И к немцам у него более трезвое отношение. Он уже не собирается истреблять их до единого, не
страдает больше от [1057] того, что он, сын знаменитого русского ученого носит немецкую
фамилию… Наоборот, в [1058] шутливом тоне, но не без гордости заметил, что он с благодарностью
теперь чувствует свою «немецкую» голову, отделяющую его от «анархизма» русского народа, в
котором нет «ни на грош» государственного смысла [1059]. Мы спросили, каковы отношения наших
солдат к немцам.
– Очень хорошие. Немцы отличный народ. Их нельзя не уважать.
– А как же объяснить их жестокое обращение с нашими пленными?
– Да ведь это нарочно пишут, возразил М. Чтобы наши в плен не сдавались. Конечно, немцы
заставляют наших солдат работать, а наши – лентяи, лодыри, им это не нравится.
– Заставляют работать, но не кормят, заметил кто-то из нас.
– Вероятно, совершенно равнодушно отозвался М-ер.
[***]
Воскресенье, 5 февраля
Уж [1060] такая кругом хмара, что только, кажется, и осталось нам, что стенания и плач. И вдруг
все расхохотались. Спасибо Амфитеатрову (25). Он опять показал печальным россиянам le grotesque dans le tragique [1061]. Протопопов пригласил его наилюбезнейшим образом
принять [1062] деятельное «участие» в новой газете Р[усская] В[оля] (26) с безбрежной
программой [1063]. В литературных кругах широковещательные рекламы о новом органе встретили
иронически [1064]. Союз между «случайным» министром, банками и свободой печатного слова не
вызывал доверия [1065]. Соскучился [1066] видно бедный [1067] Амфитеатров под лучезарным небом
Италии и так его потянуло домой, что он даже Протопопову поверил и прикатил в [1068] туманную
Невскую столицу. Ему было обещано много щедрот: личная [1069] безопасность, (т[о] е[сть] забвение
«Обмановых» [1070], (27)) и литературная независимость, 60 000 в год жалованья, сколько [1071] угодно авторских… Как было устоять! [1072] И более суровый человек бы
соблазнился! Амфитеатров прибыл, устроился в редакторском кабинете и стал было действовать «по-амфитеатровски» [1073]. Но тут же и пошли «недоразумения». Что он не напишет, все «не так», не
может «попасть в ногу» – да и только. Он понял, что попал [1074] в ловушку, захандрил, и разочаровал
всех [1075]. Появился ряд вялых фельетонов [1076], в которых трудно было признать задорное
перо [1077] остроумнейшего из русских фельетонистов.
Особенно последний поражал таким нелепым набором слов, что «собраты» соболезнующим
голосом стали поговаривать, что Амфитеатров-то, кажется, того – «свихнулся».
И что же [1078] вдруг оказалось? Что [1079] это был [1080] – кунстштюк! (28) Сведущие люди
(вероятно, не без участия автора) открыли «шифр»
