В Зимний дворец были срочно вызваны самые близкие к императрице люди: великий князь Александр Павлович, граф Безбородко, генерал-прокурор Самойлов, президент военной коллегии Салтыков, князь Алексей Орлов. Прибывший в покои императрицы лейб-медик Роджерсон попробовал пустить ей кровь, но из надрезанной вены выступило только несколько капель темной крови. Доктор был вынужден установить неутешительный диагноз — апоплексический удар. С этой минуты счет жизни Екатерины шел на часы.
Собравшиеся соратники и друзья Екатерины не знали, что теперь следует делать. Стоит ли искать завещание императрицы, кого из членов семьи необходимо оповестить немедленно. Первым пришел в себя брат первого фаворита Екатерины — Алексей Орлов. Столпившимся перед дверями спальни сановникам и придворным он задал вопрос: «За наследником послали?». Все растерялись, так как многие считали наследником Александра, а он уже был здесь. Тогда Орлов повторил вопрос, сформулировав его более точно: «За наследником в Гатчину отбыл кто-нибудь?» Он явно имел в виду великого князя Павла Петровича.
В Гатчину был отправлен вестовой офицер, вслед за ним выехал В. Ф. Растопчин, посланный туда великим князем Александром; по своей инициативе бросился к наследнику и брат последнего фаворита Екатерины — Николай Зубов. Потом Растопчин рассказывал, как на одной из промежуточных станций, где все они меняли лошадей, Зубов, желая быть первым, кричал на смотрителя: «Лошадей! Лошадей! Я тебя запрягу под императора!»
Когда Павел узнал, что к нему приехал Зубов, то поспешил спрятаться. Мнительный наследник престола решил, что мать все же приказала арестовать или убить его и для этого послала к нему родственника своего фаворита. Будущего императора с трудом нашли. Когда он узнал, что случилось и зачем его зовут в Петербург, то обнял и расцеловал Зубова, которого до этого ненавидел.
Павел оделся так, как считал надлежащим для без пяти минут императора: военный мундир, высокие сапоги-ботфорты, взял с собой шпагу и трость — и в этом виде отправился к матери, лежащей при смерти. Они с женой явились в Зимний дворец к 9 часам вечера. Здесь их уже ждали двое старших сыновей, одетых в угоду отцу в мундиры офицеров гатчинских полков. В такую же форму успели переодеться и некоторые из придворных. Видя это, Алексей Орлов быстро уехал домой.
Императрица по-прежнему лежала на полу, на тюфяке за ширмами. Комната была слабо освещена. Фрейлины и горничные плакали, их глухие рыдания и всхлипывания сливались с хрипами и стонами умирающей. Павел и Мария Федоровна опустились на колени. Они целовали руки Екатерины и просили их благословить, но императрица была без сознания. В себя она так и не пришла, и к утру у врачей и родственников не осталось никакой надежды на улучшение ее состояния.
Павел принял решение готовиться к принятию престола. Он распорядился, чтобы Самойлов и Безбородко собрали и опечатали все бумаги императрицы. Некоторые историки считают, что завещание в пользу Александра, если оно было, уничтожили именно в этот момент. Этот документ она якобы собиралась обнародовать 24 ноября, в день своего тезоименитства. Но, скорее всего, никакого завещания не существовало. Екатерина, напомним, собиралась прожить еще пару десятков лет и не торопилась с его составлением, возможно, надеясь, что все решится само собой. Ведь Павел, в отличие от нее, не мог похвастать крепким здоровьем. По крайней мере, официально объявлялось, что завещания Самойлов и Безбородко не нашли, зато обнаружили запечатанный пакет, адресованный Павлу. В нем лежало письмо Алексея Орлова, объясняющее обстоятельства гибели Петра III, которыми так сильно всегда интересовался его сын, и рукопись мемуаров самой императрицы.
Павел не спал всю ночь. Он расположился в кабинете матери за ее столом — ждать развязки. Там он принял своего придворного Аракчеева, примчавшегося вслед за своим господином из Гатчины. Уже чувствуя себя государем, Павел сказал ему: «Смотри, Алексей Алексеевич, служи мне верно, как и прежде». В эту ночь не спали и все канцеляристы правительствующего Сената. Там оставались незавершенными около 30 тысяч дел, и чиновники спешили с ними разобраться — будущий царь не терпел волокиты.
Было велено готовить текст манифеста о восшествии Павла на престол. Но агония Екатерины продолжалась еще до конца дня. Императрица скончалась около 10 часов вечера 6 ноября, на 68-м году жизни и на 35-м году своего царствования.
Павел простился с матерью и заплакал. Из спальни Екатерины к придворным и сановникам вышел граф Салтыков и объявил: «Милостивые государи! Императрица Екатерина скончалась, а государь Павел I изволил войти на родительский престол».
После этого объявления слезы наследника быстро высохли: наконец-то он — император. Все бросились его поздравлять, а вскоре началась и церемония присяги. Первыми присягнули своему отцу великие князья Александр и Константин. Они как бы спешили снять с себя всякие подозрения в конкуренции за право обладания престолом. Через некоторое время Павел заметил, что среди царедворцев нет
Алексея Орлова, и послал за ним. Когда Орлов узнал о том, что Екатерина умерла, то искренне заплакал. Вместе с ней ушло его время, теперь ему остались только воспоминания о дружбе с императрицей.
Екатерину оплакивал не только Орлов. Опечалились многие придворные. Зная характер Павла, они ясно понимали, что закончился их век и больше у них не будет возможности ловить моменты удачи и удовольствий. И современники, и потомки оценивали императрицу Екатерину II неоднозначно. Вот что писал о ней В. О. Ключевский:
«В каком бы обществе ни вращалась Екатерина, что бы она ни делала, она всегда чувствовала себя как бы на сцене и потому слишком много делала напоказ. Задумав дело, она больше думала о том, что скажут про нее, что выйдет из задуманного дела; обстановка и впечатление были для нее важнее самого дела и его последствий. Отсюда ее слабость к рекламе, шуму, лести, туманившей ее ясный ум и соблазнявшей ее холодное сердце. Она больше дорожила вниманием современников, чем мнением потомства; за то и ее при жизни ценили выше, чем стали ценить по смерти. Как она сама была вся созданием рассудка без всякого участия сердца, так и в ее деятельности больше эффекта, чем блеска, чем величия, творчества. Казалось, она желала, чтобы ее самое помнили дольше, чем ее деяния».
Но все же время Екатерины было далеко не самым плохим в жизни России и царского двора. А что ждет всех впереди?
Уже в первые часы после смерти Екатерины II залы и коридоры Зимнего дворца наполнились звоном шпор и позвякиванием шпаг. Сюда прибыли приближенные Павла Петровича из Гатчины. Они вели себя грубо и бесцеремонно, намеренно толкали придворных бывшей императрицы, громко разговаривали между собой, по-хозяйски распахивали двери, к которым раньше даже не мечтали приблизиться. Видный поэт екатерининского времени Гавриил Романович Державин, бывший свидетелем этих перемен, писал: «Тотчас все приняло иной вид — зашумели шарфы, ботфорды, тесаки и, будто по завоеванию города, ворвались в покои везде военные люди с великим шумом». Вскоре этот шум и дух военной казармы распространится на всю столицу, а потом и на всю страну.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
