Гудошникову было не до встреч. Однако скоро неведомый гость явился — человек, совершенно незнакомый Гудошникову. Безукоризненный костюм-тройка, хрустящая рубашка, гладко зачесанные волосы. Как человек, привыкший к странствиям, Никита Евсеевич знакомился и обращался с новыми людьми просто и по-свойски. Он кивнул на кресло: мол, садись, коли пришел, и стал ждать, что гость скажет. Гость не заставил долго ждать.
— Я принес вам большой привет и поклон от человека по фамилии Каретников, — сказал он. — Интересуется вашим здоровьем и состоянием ваших дел.
— Я не знаю такого человека, — бросил Гудошников. — Кто это? Откуда он? Фамилия мне не знакома.
— Давайте вспоминать, Никита Евсеич, — улыбнулся пришедший, развалясь в кресле. — Итак, осень тысяча девятьсот двадцать второго года… Только, прошу вас, ведите себя спокойно и благоразумно. Мне сказали, что вы человек горячий, но мужественный и разумный.
Вступление насторожило Гудошникова. Осенью тысяча девятьсот двадцать второго года он был в Олонце, потом на Печоре в Северьяновой обители. И тон, которым говорил гость, настораживал.
— Осень тысяча девятьсот двадцать второго года, — продолжал гость, — пустой монастырь на острове… Что еще? Каменный сарай, книги, много книг… Трое несчастных, заблудших людей, которые безуспешно искали серебряный гроб… Они жгли там книги и делали прочие неприятности…
Гудошникова подбросило, затрясло. Он никак не мог сладить с руками, чтобы пристегнуть протез. В памяти встало лицо бандита из недобитых беляков, упущенного им с острова. Лицо это запомнилось. Он видел его с дыбы. Офицер все время поднимал голову вверх, разговаривая с ним. Но откуда же ему было знать его фамилию?
— Один из тех трех был убит вами, другой сдался, — продолжал гость. — А третий благополучно уплыл с острова на лодке…
— Значит, его фамилия Каретников? — спросил Гудошников.
— Да, бывший поручик Каретников… Лихая и дурная голова!
— Где он? — выдохнул Никита Евсеевич.
— Далековато, — улыбнулся пришедший, изучая взглядом Гудошникова. — Сейчас во Франции. Велел кланяться и поблагодарить за сговорчивость и документы. Они ему очень помогли, когда он переходил границу. Просил простить его за неприятности, что доставил вам в каменном сарае у Северьяновой обители.
Гудошников наконец пристегнул протез, расправил штанину и сцепил руки, чтобы унять дрожь. Напоминание о бежавшем офицере возбуждало в нем желание прыгнуть в седло и выхватить шашку. Он мог забыть подробности жизни в Северьяновом монастыре, но только не этого человека.
— Теперь, конечно, Каретников стал не тот, что был тогда, на острове, — спокойно продолжал гость. — Раскаивается, терзает себя… Согласитесь, прошло много времени, появилась возможность переосмыслить свою прошлую жизнь… Тем более вдалеке от родины, от отечества. Беда в том, что человек несовершенен, и раскаяние приходит с опозданием. Но уж лучше поздно, чем никогда, верно, Никита Евсеевич?
— Что ему нужно? — процедил Гудошников.
…Покинув остров и добравшись с книгами до Петрограда, Гудошников явился в ЧК и все подробно рассказал о событиях, происшедших в Северьяновом монастыре. То же самое он рассказал и чекистам в Печоре, когда пришел, чтобы выправить себе документы. Из Печоры тогда делали запрос в Москву и в Олонец — Муханову, который подтвердил личность Гудошникова. Никите выправили документы, и он уехал. В петроградской ЧК возник спор, а точнее, разбор ситуации, происшедшей в каменном сарае на острове. Его не спрашивали, почему он отпустил бандита, а словно взвешивали значимость совершенного поступка: следовало отпустить бандита либо же надо было пожертвовать книгами, но уничтожить врага? Поскольку в этом споре победитель не выяснился, Гудошникова мягко пожурили (все-таки герой Гражданской войны!) и предупредили, чтобы впредь бандитов не щадил…
— Каретников поручил мне щекотливое дело, — сказал гость. — Он хотел бы купить ваше собрание древнерусских книг, все целиком. О цене поручил договориться мне. Но я думаю, мы с вами сойдемся.
Смысл доходил туго, как смысл любой наглости. И так же обезоруживал.
— Было время, когда Каретников мог получить рукописи задаром, — не спуская взгляда с Гудошникова, продолжал гость. — Да разве знаешь им цену, когда тебе всего двадцать пять, а тут где-то спрятан гроб тридцати пудов чистого серебра… Отвлекся несколько… А в результате остался ни с чем. Каретников же большой любитель памятников русской культуры, у него прекрасное собрание русских живописцев… Сами понимаете — чужбина, тоска по родине. Хочется иметь в руках хоть малую частичку родной землицы, чтобы чувствовать себя русским человеком.
Кому, как не Гудошникову, было знать, что означало это предложение? Последнее время белоэмиграция любой ценой стремилась заполучить и вывезти из России исторические и культурные ценности. И вывозила. В зарубежной печати все чаще появлялись статьи об исследовании рукописного наследия Древней Руси, в России же такие публикации были тогда редкостью. За рубежом писали о гибели собраний и библиотек во время революции и после нее, когда началось движение пролеткульта. В сознание людей усиленно вколачивалось, что история Русского государства и культура его народа интересует только белую кость, оказавшуюся на чужбине, а варвары-большевики, захватив власть в России, уничтожают ее и вытравливают из сознания народа.
Таможенники изымали из багажей иностранцев и граждан России все предметы искусства, однако все-таки существовали каналы, по которым памятники литературы и живописи официально и неофициально перевозились за границу. Белоэмигранты во что бы то ни стало пытались лишить русский народ его исторического прошлого, обрубить корни, связывающие Советскую власть с историей Руси и России. Тем самым превратить ее народ в стаю, не помнящую своего происхождения и своей истории. Не мытьем, так катаньем, не интервенцией, так духовным разложением изнутри, не разом, так медленно — за многие, многие годы.
«Любитель» памятников русской культуры жег костер из рукописных книг, чтобы накалить шомпол для пытки. Чудовищно!
«Значит, этот гость, — думал Никита Евсеевич, — связан с белоэмиграцией, с недобитым его мучителем Каретниковым. А каков наглец! Заявился в открытую с таким предложением, словно тоже, как в соляном монастырском складе, готов, если что, и на дыбу вздернуть. И сидит, будто не в Ленинграде, а в Париже!»
— Я думаю, цену большую вы просить не станете, — говорил гость тоном делового человека. — Все-таки книги эти по закону принадлежат государству, и вы их, мягко говоря, пользуясь случаем, присвоили. Я вам предлагаю три тысячи советскими рублями, это немало.
