— Кто это — Лаврентьев? — не сразу спросил Китайников.
— Старец, бывший узник монастырской тюрьмы.
— Что ж, проверим, — согласился следователь. — Сделаем запрос.
Свидетелей больше не было. Казак, пытавший Гудошникова на дыбе, давно сгнил в земле.
— Да, — спохватился Никита Евсеевич, — там на острове похоронен бандит, которого я застрелил. Возможно, в нем сохранилась пуля из моего маузера.
— Хорошо, мы и это проверим, — сказал следователь. — А пока идите домой. Придете завтра в восемь утра. Не забудьте принести ваш маузер. Его нужно сдать.
— Но это награда! — слабо воспротивился Гудошников. — Он именной!
— Прежде всего это — оружие, — холодно проговорил Китайников. — Не принесете — пошлем работника, он изымет. И подумайте хорошенько. Может быть, еще что вспомните. И кстати, дома у себя опишите подробно: куда, зачем ездили вы с тысяча девятьсот двадцать второго года и по сей день, с кем встречались. Идите и вспоминайте.
И он вспомнил, вспомнил Муханова.
Вернее, вспомнили они вдвоем с женой Сашей, когда сидели ночью в кабинете и думали, что делать.
Гудошников знал, что четыре года назад начальника Олонецкой ЧК Сергея Муханова, бывшего его комэска, перевели в Москву в отдел по борьбе с бандитизмом. Как-то он заезжал к Никите в Ленинград, но не застал его. Гудошников тогда странствовал по Русскому Северу. Никакой связи между ними не было, писем друг другу не писали, и только сейчас Гудошников ощутил вину перед Сергеем. Муханов, далекий от занятий Никиты Евсеевича, все-таки сделал для него самого и для спасения древних книг много, и даже каким-то образом Никита Евсеевич подвел его: мандат, выданный им в Олонце, хоть и был незаконным, тоже угодил в руки бандита. Но Гудошников — вот беда — вспоминал о Муханове лишь тогда, когда небо становилось с овчинку.
Он тут же и покаялся перед Александрой, поклялся, что впредь такого не будет.
— Обыкновенный эгоизм увлеченных людей, — вздохнула Саша.
Этой же ночью Гудошников взял маузер и отправился на почту отбивать телеграмму Муханову. Поскольку домашнего адреса он не знал, то телеграмму послал в тот самый отдел, куда перевели Сергея. Возвращаясь с почты — улицы по-ночному были пусты и покойны, — он заметил человека, идущего за ним. Гудошников остановился, переложил маузер за пазуху. Человек тоже остановился, спрятался за угол. «Ах ты, сука! — про себя выругался Гудошников. — На прицел взяли? Ждете момента ухлопать? А не „гость“ ли это от Каретникова?!» Он развернулся и широким шагом, насколько позволял протез, пошел к углу дома. Еще не достигнув его, заметил, как от угла метнулась тень. Следящий за ним быстро уходил, прячась в тени домов. Возникло желание немедленно догнать, однако он вспомнил, что Саша дома одна со Степаном, и как бы что не случилось с ними, пока он гоняется за этим призрачным человеком.
Гудошников выматерился, что позволял себе очень редко, развернулся и пошел домой.
Он решил не ходить к следователю и не сдавать маузер, пока не придет ответ от Муханова. Он заперся в квартире и решил никого не впускать и не отвечать на телефонные звонки. Пусть думают что хотят! Без Сереги Муханова ни одного самостоятельного шага!
Ответ пришел неожиданно быстро, сверхмолнией. И вселил уверенность. Муханов обещал приехать утром следующего дня, и до этого утра Гудошников не выходил из дома. Кто-то приходил, стучал, требовал открыть, потом звонили. Из окна квартиры Гудошников видел какого-то человека в легкой рубашке, завязанной узлом на животе, человек этот часа два торчал перед домом, затем долго стоял под окнами черный автомобиль. Что это были за люди — пойди разберись…
Бывший комэск изменился здорово. Вместо скрипучего кожана и буденновки Муханов носил теперь военную форму с майорскими шпалами в петлицах, раздался вширь, погрузнел.
— А ты все такой, товарищ комиссар! — смеялся Муханов. — И нога у тебя не отросла!
— Зато крылья выросли, летаю, — хмуро пошутил Гудошников и, не давая тому опомниться, выложил про свою беду и обиду.
— Обойдется, товарищ комиссар, не унывай! — заверил Муханов. — И не расстраивайся, главное!.. Эх, остался бы тогда в Олонце со мной! Теперь бы уж наркомом просвещения был Карельской республики, а?
— Я и так нарком, только без портфеля, — усмехнулся Никита Евсеевич.
Рассуждал Муханов легко, даже иронично, как уверенный в себе человек, и в этом Гудошников услышал какие-то отечески-покровительственные нотки. Сергей будто успокаивал неразумное дитя, по своей наивности попавшее впросак. Видимо, подумал тогда Гудошников, бывшему комэску многое удается и многое он успел достигнуть. Да, возможно, и Гудошников был бы уже наркомом. Нарком — это не так уж и плохо…
Муханов ушел в управление НКВД, и весь день Гудошников ждал его, в полной уверенности, что придет он — все разрешится и справедливость восторжествует. Однако майор пришел угрюмый и задумчивый.
— Угораздило же тебя, товарищ комиссар, — проворчал он. — Дело — пустяк, явный шантаж и провокация, а придется доказывать.
— Да почему же надо доказывать?! — возмутился Гудошников. — Почему верят какому-то… идиотскому письму, а не мне?
— Не горячись, Никита, проверим и докажем, — успокоил Муханов. — Будем искать свидетеля, Илью Потехина… Напрасно ты его там, на острове, в расход не пустил. Все бы было в порядке.
— Не мог я… Жалко стала. Он несчастный человек, — вздохнул Гудошников. — Его расстрелять что дитя убить… Сначала хотел, в горячке, а отошел — не смог. Он плакал…
— А если все-таки автор письма — он?
— А если не он?
— Странный ты стал, товарищ комиссар, — улыбнулся Муханов. — Уж не вобрал ли ты в себя христианскую мораль из этих талмудов? — Он кивнул на шкафы с книгами. — Говорят же, что врачи-психиатры иногда сами сходят с ума и не замечают этого.
— Христианская мораль, Сергей, не от Бога, и не от его пророков, — сказал Гудошников. — Христианство взяло общечеловеческую мораль, созданную еще до христианства. И мы кое-чем из той морали пользуемся до сих пор, только этого не замечаем. А если и замечаем, то думаем, что она — христианская. Этим и дурили попы народ, мол, у нас — мораль…
— Тут я сдаюсь! — Муханов поднял руки, медленно опустил их. — Он ведь тебя на дыбу вешал? Или помогал вешать. А ты его пожалел! Сказали бы ему — стреляй комиссара, и застрелил бы… Запомни, Никита, такие люди еще страшнее. От них не знаешь, что ждать… А ты молодец, товарищ комиссар! — неожиданно рассмеялся Муханов. — Удивляюсь тебе! И люблю тебя! Интеллигент, книжник, вроде бы от драк уходить должен, а ты все дерешься!.. Кого ты позавчера ночью с маузером по городу гонял?
