— Письмо? Письмо он писал? — не выдержал Гудошников.
— Нет, — был ответ. — Потехин от авторства отказывается, мы проведем графологическую экспертизу, установим. А сейчас у вас будет очная ставка с Потехиным.
Никита Евсеевич сидел в коридоре, выставив негнущийся протез, и все проходящие мимо вынуждены были обходить его у противоположной стены. Делал он это специально, вдруг ощутив желание хоть в мелочи, но отомстить за мытарства, пережитые в этом здании. Теперь он был уверен, что донос — это работа не Потехина. Кто-то, зная прекрасно обстановку, бывшую на Монастырском острове, воспользовался именем Ильи, вероятно, рассчитывая, что бывший бандит Потехин живет под другой фамилией либо его вовсе нет в живых. Пока, мол, суд да дело, пока разберутся — Гудошников насидится вдоволь и потом, может быть, станет сговорчивее.
Илья же фамилии не изменял и никуда из Спасского не выезжал. Но подтвердит ли он правоту Гудошникова? А вдруг испугается ответственности за то, что вешал комиссара на дыбу, и попросту оговорит Никиту. Спросят: передавал ли Гудошников документы бандиту Каретникову — он подтвердит. Как бывший узник Северьяновой монастырской тюрьмы подтвердил, что серебряный гроб на острове.
Его подозрения усилились, когда по коридору провели Потехина.
Гудошников подался вперед и вдруг увидел глаза Ильи. Илья смотрел пренебрежительно и с каким-то сожалением. Даже на секунду не задержался, так и прошествовал мимо, сопровождаемый конвойным. Скоро в кабинет позвали и Гудошникова.
Он застал Потехина понуро сидящим за приставным столом: руки, словно у провинившегося школьника, опущены на колени. И тут, увидев эти руки, опутанные толстыми, вздувшимися жилами, Никита Евсеевич вспомнил, что он тогда прострелил Илье ладонь, кажется, левую. Это тоже доказательство, и немалое!
Гудошникова усадили напротив Потехина. Потехин взглянул на него и отвел глаза. Следователь Китайников спросил, знают ли они друг друга, затем последовали вопросы: когда познакомились, при каких обстоятельствах? Гудошников отвечал первым. Илья слушал его настороженно и сам начинал шевелить губами, словно повторяя про себя все сказанное Никитой Евсеевичем. Лицо его из красного постепенно становилось лиловым, тускнели глаза. Когда Гудошников закончил рассказ, Потехин опустил голову и тяжело перевел дух.
Китайников повторил вопросы Илье и замер, глядя на Гудошникова.
— А чё? Никита Евсеич всю правду сказал, — проронил Потехин. — Так оно и было, я же помню. Токо он не сказал, что я там… это, помогал Ефиму, казаку этому… на дыбу… поднимать… И книги потом жег, мне этот велел, из офицеров который.
— Кто обыскивал Гудошникова и вытаскивал у него документы? — спросил следователь.
— Я обыскивал… И этот, Ефим-казак, которого потом застрелили, — Илья кивнул на Гудошникова.
— Как ушел Каретников?
— Это который из офицеров-то?.. Ну как, обыкновенно. Переоделся в его вон одежу, — кивнул Илья на Никиту, — взял документы и в дыру полез. А мне наказал, если комиссар станет его догонять — чтобы я поджигал книги. Он, то есть комиссар, говорит, за книги на все пойдет. А как я уйду, говорит, ты скажи, что сдаешься в плен, что с бандитами тебе надоело и тебя насильно угнали. Он когда дверь раскроет — ты в него из винтовки… Я не стал… Они меня и правда силком угнали, под наганом. Боялись, что я железа надеру, уеду и про них расскажу.
Следователь встал и прошелся мимо Потехина, задумчиво покусывая губу. «Ну, Илья… — подумал Гудошников. — Значит, не все потеряно, Илья! Ты молодец, Илья!» Он ободряюще улыбнулся Потехину, однако тот, занятый рассказом, не заметил.
— Вы вешали комиссара на дыбу? — резко спросил Китайников.
— Я не сам, — пожал плечами Илья. — Я помогал токо… Ефим орет: «Чего стоишь, помогай!» Ну, я ему штык подал, чтоб веревку просунуть, потом за веревку подержался… И книги жег, чтобы шомпол накалить.
— Как к вам потом относился Гудошников?
— Как?.. Ну, хорошо относился, — протянул Илья. — Поначалу стрелять меня хотел, когда я сапоги думал с Ефима снять… Он уже убитый лежал… А потом Никита Евсеич отошел, отмяк. Он не злой, он меня читать-писать учил, за что я ему…
— За что вы написали на него клеветническое заявление? — оборвал следователь.
— Я же говорил: не писал я заявления. — Потехин округлил глаза. — Чего писать-то? За что? Не писал я…
«Не зря я поверил в него!» — радовался Гудошников. Он понял, что Илья сейчас говорит правду, причем правду горькую, невыгодную для себя, говорит не по глупости и недомыслию, а осознанно, потому что не умеет говорить неправду. Он больше не повторял той пугливо-виноватой фразы: «Меня заставляли насильно».
Гудошников понял, что Илья очень сильно с той поры изменился, понял, что не зря возился с ним, просвещал, давал советы, внушал, а то и стращал для большей понятливости и чтобы быстрее дошло.
И, поняв это, Никита Евсеевич вздрогнул. Подтверждая события и оправдывая тем самым Гудошникова, Потехин сейчас рассказывал о себе такие подробности, за которые, несмотря на давность лет, ему наверняка не поздоровится. Вдруг его арестуют? А он, по всему видно, ожил наконец, человеком себя ощутил…
Очная ставка закончилась. Вошел конвоир — Потехин встал…
— Илья! — крикнул Никита Евсеевич, когда Потехин был уже на пороге.
Илья обернулся. Только сейчас Гудошников заметил, как тот постарел. Седина в волосах, под глазами глубокие складки, шея в морщинах…
— Ну как ты, Илья?
— Да ничё, — сказал Илья. — Живем… Хотел крышу перекрыть, да вот, видишь…
Он помолчал, пожал плечами и шагнул вслед за конвоиром.
— Что с ним будет? — спросил Гудошников, когда дверь захлопнулась и шаги застучали по коридору.
— Будем решать, — ответил следователь и, улыбнувшись, добавил: — Я вас поздравляю! А еще у меня есть для вас новость!
Никита Евсеевич молча встал, повернулся к выходу.
— Вашего гостя задержали! Он оказался…
— Это я вас поздравляю, — буркнул Гудошников и, недослушав, тяжело ступая и морщась от боли, внезапно ожегшей культю, шагнул через порог…
Война захватила его в Белоруссии.
Времени было достаточно, чтобы выехать в Ленинград, к семье. Еще можно было передвигаться на поездах, наконец, на попутных грузовиках и подводах, но Гудошников в первое время просто не поверил, что та опасность, которая таилась в недрах фашистской Германии и которую постоянно ощущал сам он, с неожиданной быстротой свалилась уже на родную страну. Это провокации, думал он, это просто очередные провокации, как на Халхин-Голе, это быстро пройдет…
