— Зоя, — успокоившись, сказал Гудошников. — Снимайте с машины ящики. Нужно оставить только исторические материалы и документы периода коллективизации. Остальное — в яму… Что не войдет в яму — выносите на середину двора…
Зоя понимающе кивнула. В этот момент в воздухе что-то прошелестело, и на соседней улице полыхнуло зарево взрыва.
— Это уже не дальнобойная, — определил Гудошников. — Это уже гаубицы садят.
— Что? — спросила Зоя.
— Заканчивать нужно скорее, вот что! — отрезал Гудошников и направился к управляющему госархивом. — Скоро должна подойти еще одна машина, будете грузиться. А сейчас все лишнее таскайте в яму.
Завидев Никиту Евсеевича, семейство Солода зашевелилось. Племянник управляющего Гриша подхватил один из ящиков и понес в угол двора, к яме. Гудошникова вдруг словно что-то толкнуло изнутри.
— Ну-ка, стой! — крикнул он парню и подошел. — Что в ящике?
Парень молча поставил ящик.
— Здесь документы по архитектуре и строительству города, — с готовностью объяснил оказавшийся рядом Солод. — Описания, проекты, чертежи…
— Вскройте ящик, — приказал Гудошников.
Парень принес топор, оторвал крышку. Уже стемнело, но и в сумерках Никита Евсеевич, развернув первую же бумагу, увидел план старого города, начертанный в начале прошлого века. Часть какой-то стены, ворота, церкви, усадебные застройки, парки… Гудошников перебрал другие документы. Перед глазами мелькали какие-то цифровые выкладки, письма, прошения о строительстве в городе театра, деловая переписка архитектурного ведомства губернского управления.
— Это нужно эвакуировать! — возмутился Никита Евсеевич и, взяв топор, пошел к другим ящикам. — Кто занимался отбором материалов?
— Я и мои сотрудницы, — объяснил Солод, забегая вперед. — Мне приказано было… Я получил инструкции…
Гудошников начал срывать крышки с ящиков, приготовленных в яму, смотреть документы.
— Это — закапывать! — приказывал он. — Это — в грузовик! Это — на середину двора…
Тем временем шофер откинул борт и вместе с женщинами начал снимать ящики горархива. Там командовала Зоя. Шофер нагреб беремя папок, предназначенных к уничтожению, и, бросив их посередине двора, облил бензином. Костер запылал ярко, осветив красным светом стены. В самый разгар работы во двор въехал еще один крытый грузовик и «эмка». Из легковушки вышел человек, не знакомый Гудошникову, и спросил, скоро ли закончат?
— К утру, — хмуро бросил Никита Евсеевич. — Приходится пересортировывать госархив. Ваш товарищ намудрил тут…
— Быстрее нужно! — отрезал приезжий. — Утром войска уходят из города! Вы должны выехать раньше!
Артобстрел усиливался. В западной и северной частях города полыхало одно большое зарево, в небе гудели самолеты и мельтешили стрелы прожекторных лучей. Но в зеленом, уютном дворе архива все казалось тихим и мирным. И если бы не полыхал костер, можно было бы подумать, что войны нет и еще долго не будет.
— Танкетка для охраны архива приедет через час, — сказал незнакомец, садясь в «эмку». — Что вы там жжете?
— То, что не можем эвакуировать, — бросил Гудошников.
Незнакомец вышел из машины и, подойдя к костру, выхватил одну из папок.
— Что вы делаете?! — закричал он. — Это же документы! Кто позволил?
— Это современные документы, — пояснил Никита Евсеевич, — за последние пять лет.
— Это документы! — повторил тот и подступил к Гудошникову. — Весь архив должен быть эвакуирован! Это приказ!
Управляющий Солод с многочисленным семейством застыл, склонившись над ящиком. Зоя пряталась за спину Гудошникова, прикрыв ладонью рот, и только шофер-охранник невозмутимо носил охапками бумаги и швырял их в огонь.
— Надо спасать лишь то, что представляет безусловную ценность! — резко сказал Гудошников. — О современной истории вы сами расскажете потом, после войны.
— Ну, вы за это ответите! — пригрозил незнакомец, направляясь к машине.
— Ладно, отвечу! — взъярился Гудошников. — Кто вы такой, чтобы здесь указывать?
— Это инструктор, — шепнула за спиной Зоя. — Пропагандист… Вы лучше не ругайтесь с ним…
— Не эвакуируете весь архив — пойдете под трибунал! — заявил инструктор. — Я немедленно доложу секретарю!
Он сел в машину и умчался. Минуту во дворе стояла тишина, и только пламя костра шелестело покореженной бумагой.
— Продолжайте! — наконец бросил Гудошников. — Надо спешить.
Он снова приступил к ящикам госархива, к тем, что предназначались Солодом для эвакуации.
— В этих ящиках все в порядке! — заверил управляющий, делая попытку заслонить их собой. — Здесь документы семнадцатого — восемнадцатого веков… Давайте поспешим! Немцы же, немцы…
И родня его вдруг повскакивала с мест, засуетилась, заговорила разом, заплакали дети. А парень, племянник Солода, бросив чемоданы, схватил один из ящиков и понес к грузовику. Можно было бы посчитать это за панику, за стремление скорее покинуть город и уйти от приближающейся войны и смерти, но Гудошникова опять что-то насторожило. Больно уж рьяно защищал ящики Солод, а одна из старух — с младенцем на руках — вдруг села на крайний ящик и запричитала. Еще не сообразив, в чем дело, Гудошников попросил ее встать и ковырнул топором крепко прибитую крышку. Гул голосов и плач разом стих, словно по команде. Никита Евсеевич отодрал крышку и при свете костра увидел скомканные газеты. Он машинально сбросил их, но вместе с газетами что-то звенящее вылетело из ящика и разбилось. Он разгреб бумагу и обнаружил тщательно упакованные фарфоровые чашки, кофейники, сливочники, тарелки и прочую посуду.
— Что это?! — недоуменно воскликнул он.
Ему никто не ответил, но по лицу враз сникшего, убитого управляющего он все понял. Наливаясь бешенством, Гудошников стал срывать крышки с других ящиков. Среди документов, среди свитков, грамот попадались золотые ложки, вилки, серебряные подстаканники, хрустальные вазы. А еще два ящика оказались набитыми одеждой: платьями, костюмами, бельем, отрезами шелка. В самом тяжелом ящике оказалась швейная машинка фирмы «Зингер» и, что больше всего поразило Гудошникова, — сапожная лага….
Семейство Солода хранило молчание, только мольба стояла в глазах, устремленных на Никиту Евсеевича. Гудошников тоже не мог вымолвить ни слова, к тому же дым от костра, ни с чем не сравнимый дым горелой бумаги, повернул в его сторону и забил дыхание. Еще тогда, у подвешенного на дыбу Гудошникова, возник этот странный, болезненный рефлекс на запах горелой бумаги. Ощутив его, он сильно кашлял и становился беспокойным, неистовым.
