Из-под брезента показалась голова Солода. Он огляделся, тяжело спустился на землю — губы дрожали, в глазах стояли слезы.
— Еще?! — крикнул Гудошников. — Еще!
— Всех не надо, — лепетал Солод. — Гришу оставьте, он болен.
Племянник Солода подал чемоданы, спрыгнул на землю. За ним спустились трое подростков и две старухи. Зоя и еще одна женщина из работниц уже стояли на земле с узелками в руках.
Тем временем шоферы принесли первого раненого — молодого паренька с перевязанной грудью и белым, как стенка, лицом. Второго привела санитарка.
— Сколько всего? — спросил Гудошников.
— Восемь осталось! — на бегу крикнула санитарка. — Один только что умер…
Раненых затащили под брезент, уложили на ящиках. Санитарка забралась в кузов, устроилась лежа возле заднего борта, рискуя выпасть где-нибудь на ухабе. Зоя вытерла окровавленные руки (она помогала переносить раненых), подняла свой узелок и отступила назад — к тем, кто оставался.
— В машину! — не глядя, скомандовал Гудошников. — Садись в кабину. Вместимся…
— А с нами что же? — жалобно спросил Солод. — Вы не имеете права оставлять нас. Я отвечаю за архивы…
— За архивы отвечу я, — бросил Гудошников и хлопнул дверцей. — Поехали!
Город снова показался пустым: ни машин, ни человека на улице. Минут через пять езды угодили в разбитый квартал. Рухнувшее здание завалило тесную улочку — пришлось разворачиваться. Выбравшись из тупика, машина прибавила ходу, буквально повисла на хвосте у танкетки.
Древлее письмо…
Пустота и тишина в городе настораживали, но Гудошников не ощущал беспокойства: там, в стальном нутре машины-сейфа, была рукопись старца Дивея…
Он плохо ориентировался в городе и начинал уже терять счет времени. Казалось, они бесконечно кружат по пустынным кварталам. Сквозь гул двигателя Никита Евсеевич слышал, как стонут и кричат раненые в кузове — машину трясло, мотало на объездах воронок.
В одном из переулков наперерез им выскочили какие-то люди на мотоциклах с колясками. Не успел Гудошников сообразить, в чем дело, как танкетка резко затормозила — и тут же яростно заработал ее пулемет. Несколько мотоциклов опрокинулось, другие круто поворачивали назад. Шофер, отчаянно матерясь и пригибая голову к баранке, развернул машину.
Тут лишь Гудошников понял, что это — фашисты! Он выхватил маузер, приоткрыл дверцу кабины. Танкетка отползла назад, разворачивая башню, пулемет, не замолкая ни на мгновенье, бил по скоплению мотоциклистов, и Гудошников видел, как те удирают!
— А-а, вашу мать!.. — закричал он, нажимая на спусковой крючок и ощущая знакомое дерганье маузера в руке.
Когда наконец машина развернулась и Гудошников потерял цель, из танкетки высунулся сержант.
— Уходите! Я прикрывать буду! — крикнул он и захлопнул люк.
Теперь строй их маленькой колонны смешался. Задняя машина была впереди, танкетка сзади. Гудошников хотел сказать шоферу, чтобы тот обогнал передний грузовик, но вдруг вспомнил: древлее письмо! Оно было в танкетке! В пылу этого сиюминутного боя, мгновенного столкновения с фашистами, он забыл о нем!
Между тем передний грузовик прибавил ходу, и шофер Гудошникова, видимо решив не отставать, включил высокую скорость: расстояние между грузовиком и танкеткой заметно увеличилось.
— Не гони! — прикрикнул Никита Евсеевич, оглядываясь назад. Передняя машина притормозила у перекрестка.
— Куда? — спросил шофер, выглядывая из кабины. — Я города не знаю!
Гудошников подождал, пока подкатит танкетка, и сквозь рев ее мотора крикнул высунувшемуся сержанту:
— Становись вперед колонны! Показывай дорогу!
Тот кивнул и, выехав вперед, повел машины по улице, мощенной булыжником, совершенно безлюдной и тихой. Гудошников успокоился, заглянул в «магазин» маузера — пусто!
— Во, черт! — удивился он. — И не заметил, когда!
— Нас тоже подырявили — дай бог, — ругнулся шофер. — Гляди!
В лобовом стекле зияли три круглых отверстия.
— А побежали ведь, а?! — засмеялся Гудошников. — А танкист наш каков! Сколько он там их намолотил!
— А вы не радуйтесь, — хмуро бросил шофер. — Это ихняя разведка на мотоциклах… Сейчас попрут, сволочи!
Тряска по булыжнику кончилась, машины вырвались на проспект, знакомый Гудошникову. До городской черты оставалось километра два, не больше. Проспект, где-то впереди, должен был разойтись на две широкие новые улицы. Одна вела к заводу металлоизделий, другая переходила в шоссе, ведущее на восток. А на распутье стояло здание недостроенного института с высокой башней, зиявшей черной дырой, которую должны были закрыть циферблатом часов.
Узнав наконец место и сориентировавшись, Гудошников окончательно успокоился. Колонна отступавших войск ушла недалеко. Еще дым от танковых и автомобильных моторов не успел развеяться и стоял в недвижимом утреннем воздухе синеватой пеленой. Показалось даже, что там, у развилки, промелькнул крытый грузовик.
Древлее письмо…
Танкетка впереди бежала быстро, не сбавляя скорости, юзила гусеницами, объезжая глубокие воронки. Гудошников не отрывал от нее взгляда, лишь изредка оглядываясь, чтобы узнать, не отстает ли второй грузовик. У развилки танкетка уверенно повернула вправо, к шоссе, по которому отступали войска…
Он запомнил этот момент, и помнил его всю жизнь так, словно держал перед собой фотографию…
Танкетку неожиданно подбросило. Из-под гусениц ударил сноп огня и дыма, на мгновение ослепивший Гудошникова. Шофер резко затормозил и начал круто выворачивать руль влево, сбивая радиатором деревца.
— Мины! — крикнул он.
«Почему — мины? Чьи — мины?» — пронеслось в мозгу Гудошникова прежде, чем он увидел лавину мотоциклов, мчащихся навстречу танкетке, оттуда, от шоссе! Шофер уже выехал на улицу, ведущую к заводу, смяв по пути деревянную раму с плакатом. Следом, не отставая, шел второй грузовик.
— Стой! — крикнул Никита Евсеевич, дергая ручку дверцы. — Стой!
— Куда там — стой! — процедил шофер, указывая назад. — Немцы!
Никита Евсеевич открыл дверцу. Негнущийся протез мешал встать во весь рост, а чтобы выпрыгнуть на ходу, нужно было встать!
— Назад! — заорал шофер. — К-куда?!
Последнее, что успел заметить Гудошников, пока здание недостроенного института не заслонило от него танкетку, была машущая рука сержанта, торчащая из люка, и приближающаяся лавина мотоциклов. Потом длинно и хлестко застучал пулемет, грохнул невидимый взрыв.
В глазах Никиты Евсеевича, будто солнечный блик, стояло черное отверстие институтской башни, куда так и не успели вставить часы. Все еще оглядываясь, он пытался сморгнуть видение и не мог. Машины мчались на предельной скорости. Промелькнули развалины завода, кособокие окраинные домишки, пригородные перелески. Остался позади огневой заслон — орудия и танки, врытые в землю, впереди уже маячило шоссе, по которому тугой лентой отходили войска, а в глазах еще долго стоял черный круг…
