Федор поцеловал Марью и сказал:
— Я по тебе страшно соскучился, а ведь мы не виделись всего лишь один день...
Марья разгладила морщинку на лбу Федора и покачала головой:
— Ты похудел...
— Это был очень тяжелый день, Марьюшка...
— Твои братья приехали и причиняют тебе хлопоты?
— Хлопоты? Это не то слово! Я никогда не думал, что с ними будет так трудно... Вчера оба, не сговариваясь, чуть не погубили все дело!
— Не рассказывай глупой девке своих секретов! — лукаво улыбаясь, перебила Марья...
— Моя глупая девка, — с ласковым упреком сказал Федор, — ты сама хорошо знаешь, что у меня давным-давно нет от тебя никаких секретов...
...Вечером того же дня Никифор Любич писал Преемнику:
«Олелькович и Ольшанский вторично появились в замке. Подробное донесение пошлю на следующей неделе. До сих пор не получил указаний, следует ли поддержать заговор и ввести в дело наших людей?! По-моему, надо торопиться, иначе Вельский один не справится. Вчера, например, из-за болтливости Олельковича тайна заговора оказалась под угрозой. Я уже собирался вмешаться, но князю удалось настичь обоих людей, проникших в эту тайну. Они якобы умерли. Подозреваю, что эти люди оказались с Олельковичем не случайно и что Семен продолжает тайную борьбу с братом. Любопытно, что в качестве предлога они выдавали себя за племянников не больше не меньше — нашего пророка Схарии. Как ты помнишь, это именно с Олельковичем он впервые приехал в Новгород. Однако нам хорошо известно, что никаких племянников у Схарии не было. Один из убитых оказался Мокеем, слугой князя Семена Вельского, там самым, который в свое время тщательно проверял жизнь брата Саввы. Второй, по моим предположениям, Степан Полуехтов, по кличке Ярый, но в его смерти я не уверен и потому опасаюсь, что тайна заговора находится под угрозой. Жду указаний.»
...Князь Семен Вельский впервые за три месяца весело рассмеялся.
— Невероятно! И ты ушел на виду у всех?!
— Да, князь! Именно — на виду, на глазах дюжины людей. Я просидел всю ночь в кустах, ломая себе голову, как выбраться, — ведь утром они взяли бы меня живым, и нечем было даже глотку себе перерезать! И тут меня осенило. Я набил полную пазуху камней потяжелее, отыскал парочку хороших длинных тростинок и, как только рассвело, на виду у всех выскочил и кинулся в болото. Нарочно выбрал голое место, чтоб поверили, когда увидят, что я нигде не вынырнул... Зашел по грудь, потом присел, пузыри пустил и тихонько тростинку наружу выставил — там таких тростинок полно вокруг. Больше всего боялся, что кто-нибудь за моим телом полезет... Не рискнули. Побоялись, что засосет. А меня и впрямь по пояс засосало. Я ведь час просидел неподвижно — опасался, что не ушли... Потом, чую, еще немного — и засосет так, что не вылезу... Еле выбрался. Смотрю — никого. Поверили...
Степан Ярый, запустивший бороду, чтоб скрыть уродливый шрам на лице, сидел в горнице княжеского терема в Белой, а князь Семен щедро угощал его винами, оставшимися «в наследство» от Федора.
— Молодец, Степа! Дай срок — я тебя знаешь кем сделаю?! Я тебя озолочу! А дураку Мокею так и надо... Если бы они его не прикончили, тебе самому следовало бы это сделать...
Степан улыбнулся в бороду, но промолчал.
— Я не могу ему простить, — гневно продолжал князь, — что он не помог тебе у монастыря, когда ты притащил за собой Медведева и остальных! Ты принес отличную новость! Это как раз то, чего мне не хватало... Я подозревал нечто вроде этого, но не думал, что все зашло так далеко... Я напишу тайное письмо Ивану Ходкевичу. Не от своего имени, разумеется... Он — маршалок дворный, ему по долгу надлежит заниматься делами безопасности короны... Правда, он поддерживал Федора Вельского, поскольку женат на его родной сестре Агнешке.... Но теперь не посмеет.
Он служит Казимиру на совесть, и если только узнает о заговоре против короля — несдобровать братцу Федору! А письмо это повезешь ты. За раскрытие заговора тебя наградят. Перед тобой сразу откроется славный путь!
— Прости, князь не могу! — вздохнул Степан. — Я непременно должен отправиться в Москву. Это долг человеку, который помог мне бежать от Медведева. Я обещал приехать, чтоб повидаться с отцом. С этим условием мне помогли спастись. Надо выполнить обещание!
— Что такое обещание, Степа? Да еще какому-то нищему! Стоит ли об этом говорить? Я что-то не узнаю тебя!
— Нет, князь. Я боюсь, что этот нищий может мне дорого обойтись. Чутье у меня такое... Ты уж поверь. Кроме того, я собираюсь позаботиться о будущем нашего друга Медведева!
— А! Это другое дело! А что ты задумал?
— Небольшой подарочек к Рождеству. Я слышал, мой отец снова приобрел кое-какое влияние при московском дворе. А если это так, я постараюсь через него подготовить для Медведева такую темницу, из которой его никакой Антип не выручит!
— И где можно найти такую темницу? — живо заинтересовался Семен.
— Не поверишь, если скажу. Но скажу. В подземельях московского государя Ивана Васильевича, которого не зря зовут — Строгий!
— Вот как?! Ради этого я готов отпустить тебя хоть на край света! А в Вильно придется поехать Осташу, хотя он, конечно, не справится так хорошо, как это сделал бы ты...
— Было бы с чем ехать, князь, а кто поедет — неважно. Поблагодарим лучше Ольшанского. Если бы не он — не узнать бы тебе ничего о заговоре! Князь подоспел в самую нужную минуту и вел себя прекрасно. Ничего не скажешь — благородный рыцарь... Мне будет жаль, когда ему отрубят голову...
— Что поделаешь — сам виноват! Благородство — не что иное, как проявление глупости в самом крайнем виде! — наставительно сказал Семен и наполнил кубки. — Давай-ка, Степа, выпьем за то, чтобы все наши враги были благородны — это поможет нам быстрее от них избавиться!
Глава шестая. Долг и честь.
Никогда еще за последние годы на Угре не было такого спокойного лета.
После нападения людей Семена Вельского не случилось больше в этих местах ни одного порубежного спора, не вспыхнул ни один пожар, прошло стороной моровое поветрие, и не грозила засуха. Соседние веховские князья ни разу между собой не поссорились, а гетман Сапега прислал к Бартеневым грамоту с заверением дружбы и мира, подчеркнув, что он был против авантюры Семена Вельского и не только ничем ему не помог, но после разгрома никого из его людей не пустил на свою землю.
Леваш Копыто, как видно, прочно и надолго укрепившийся на Угре, клялся своим московским соседям, что, пока он жив, мир на этом участке рубежа будет обеспечен.
Поля и огороды, несмотря на дождливое лето, дали хорошие урожаи, и Медведев не мог нарадоваться тому, что теперь его люди обеспечены всем необходимым и жизнь вошла наконец в мирную колею.
