– Так… Чтобы поскорей…
– Тьфу, безголовая! Напугала как всех! Голодная?
– Нет…
– Иди ешь, дед картошку печет.
В окружении стрекочущих наперебой подружек Мери пошла к шатру.
Дед Илья сидел у прогоревших углей, поджав под себя ноги. Увидев приближающуюся Мери, он не изменил своей позы, только длинной почерневшей палкой выкатил из углей несколько картофелин и спросил:
– Живы все в городе?
– Слава богу. – Мери размотала тряпку. – Я сала принесла.
– Умница, бабке отдай.
– Пойдем к нам, мать муки добыла, канорэ сделала, еще осталось, – потянула ее за руку Брашка, и Мери пошла за подругой.
Когда княжна проходила мимо шатра Мардо, то успела заметить, как сидящий у входа Митька поспешно встал и шагнул внутрь. Копченка, кормившая грудью сына (второй, уже насытившийся, сопел в люльке), подняла голову. Рыжий свет костра упал на заметно похудевшее, осунувшееся лицо, забился в больших тревожных глазах. Встретившись взглядом с Мери, она без улыбки сказала:
– Доброго вечера, сестренка.
– И тебе. – Мери присела рядом с огнем, посмотрела в сосредоточенное лицо малыша, трудившегося над грудью. – Как твои дети?
– Слава богу. Крестной им будешь?
– Нет, прости, – помедлив, ответила Мери. – Ты ведь меня не любишь, я это знаю. А раз так, то грешно…
– Твоя правда, – не сводя глаз с веселых язычков огня, согласилась Копченка. – Но ты не думай, я благодарность помню. Ежели что нужно будет – только слово скажи, в ту же минуту примчусь и в лепешку расшибусь. И для тебя, и для Динки. Чтоб мне детей похоронить, если вру.
– Я знаю. Спасибо. – Мери улыбнулась уже засыпавшему малышу, вскочила на ноги и бегом пустилась вслед за скрывшейся в потемках Брашкой.
* * *
Два дня Мери не ходила в город на промысел, опасаясь столкнуться с кем-нибудь из тех, кто рукоплескал ей на вечере в Офицерском собрании. Как выяснилось, она правильно поступила: возвращаясь вечером в табор, цыганки со смехом рассказывали, что их то и дело останавливали молодые офицеры и справлялись, не знакома ли им княжна Дадешкелиани и где можно с этой красавицей увидеться.
– И что же вы им говорили? – волновалась Мери.
– Ха, да что мы скажем?! Знать ничего не знаем, никакой такой княжны не видели, да я сама тебе не хуже погадаю, я не княжна, а царица цыганская, изумрудненький, позолоти ручку!
Мери посмеялась, понимая, что именно так все и происходило, и успокоилась.
На третий день она вместе с Настей и Копченкой отправилась на дальний хутор Калозовку, где старая цыганка рассчитывала добыть какие-то холсты. Вышли затемно, когда небо только едва-едва светлело на востоке, и долго шагали по пустой дороге через степь. Копченка взяла с собой обоих малышей; одного, подумав, дала Мери, и та с удовольствием несла на руках коричневый голенький, совсем легкий комочек.
Поход оказался удачным: перегадав всему хутору, продав банку снадобья от ломоты в спине, сваренного из колесной мази пополам со скипидаром, изгнав домового из хаты однорукого бобыля, цыганки добыли не только холстов, но и полмешка пшеницы, солидный кусок соленого сала и бутылку масла. Кроме того, уже выйдя из хутора, Копченка вдруг ткнула своего младенца в руки свекрови и во весь дух помчалась по пустым, заросшим полынью задворкам за петухом с роскошным, генеральским хвостом. Испуганный петух улепетывал во все лопатки, но куда ему было убежать от Юльки, которая, ловко загнав «генерала» в лопухи, навалилась на него всем телом и в одно мгновение свернула бедняге голову.
– Дура, – с сожалением сказала Настя, глядя на торчащий из-под мышки невестки сине-зеленый хвост. – Так бы, может, еще раз сюда пришли, взяли б чего, а теперь?.. Дался тебе этот длинноногий, все равно жесткий, как подошва, одни жилы!
– По нонешним временам и подошва – мясо, суп вечером сварим, – беспечно отозвалась Юлька, увязывая добычу в фартук. – Вон здоровый какой, не петух, а баран целый, на всех хватит!
Вернувшись в табор после полудня, Мери почувствовала себя до того уставшей, что даже не пошла купаться, и, наспех поплескав в лицо теплой воды из ведра, свалилась в шатре на перину и заснула. Проснулась она от монотонного жужжания над головой. Был уже вечер, тяжелая жара спала, а жужжал залетевший под полотнище шатра жук, который сердито колотился о натянутую ткань в поисках выхода. Мери встала, поймала жука, выпустила его на волю и, протирая кулаком глаза, выглянула на улицу.
Возле костра на потертом половике сидел Сокольский. Напротив него с самым независимым видом, пыхтя трубкой, расположился дед Илья.
– Меришка, это до тебя барин, – сообщил он, глядя сощуренными смеющимися глазами в испуганное лицо Мери. – Уж какой час сидит, только я бабке не велел тебя будить. Коли ихнему благородию сильно надо, так и обождать можно.
Сказано все это было по-русски, но Сокольский не обратил внимания на насмешливый тон старого цыгана. Ротмистр в упор, без улыбки смотрел на Мери. Та мгновенно представила, как выглядит сейчас: растрепанные волосы, в которых запутались соломинки, подушечные перья и увядшие, вплетенные еще утром цветы; рваная, сползшая с плеча кофта, заспанная физиономия… и ее внезапно разобрал такой смех, что она, не удержавшись, прыснула. Сокольский чуть заметно нахмурился, и Мери только сейчас заметила, насколько он молод: может быть, лишь на три-четыре года старше ее самой.
– Извините, Сергей Дмитриевич, это я не на ваш счет… Добрый вечер. Будете с нами ужинать?
– Здравствуйте, княжна, – не сразу отозвался Сокольский. – Мне сказали, что вы здесь…
– Дина? – догадалась Мери.
– Да. Она, кажется, очень сердита на вас, – Сокольский усмехнулся, – и, видимо, только поэтому отправила меня сюда. Присовокупив, впрочем, что вытащить вас из-под телеги мне ни в коем случае не удастся, поскольку вы сошли с ума. Не судите строго, передаю как есть.
– А я и не сержусь, на правду не сердятся, – улыбнулась Мери, ловко переплетая косу и одновременно показывая язык девчонкам, усиленно строящим ей гримасы из-за спины Сокольского. Тот обернулся – юные цыганки метнулись прочь, заливаясь смехом и крича: «Меришка, лэ гаджестыр бут ловэ, коли покамья тут – мэк дэл!»[53]
– Почему они смеются? – нахмурившись, спросил Сокольский. – И о чем говорят?
– Смеяться, право, не грешно над тем, что кажется смешно, – пожала плечами Мери. – Они советуют попросить у вас денег.
– Да, мне говорили, что к цыганам с пустыми руками не ходят. – Сокольский неловко полез в карман. – Кому я должен отдать, вам?
– Лучше деду.
Илья принял сверток ассигнаций как само собой разумеющееся, сдержанно поблагодарил и сообщил:
