Но война еще не кончилась, и для лирики оставалось не так много места. Дивизион Дементьева был придан четвертой пехотной дивизии, которой командовал генерал Кеневич, а непосредственным начальником Павла стал начальник штаба артиллерии этой дивизии подполковник Певишкис. Оказалось, что он тоже окончил Ленинградское артиллерийское училище, только гораздо раньше Дементьева, еще в тридцать втором году, и оба офицера быстро нашли общий язык.
– Перво-наперво, капитан, запомни, – сказал Певишкис Павлу через десять минут после знакомства, – и близко не подходи к походно-полевой жене нашего комдива. Кеневич дико ревнует ее ко всем молодым офицерам, и, – подполковник хитро прищурился, – не без основания. Так что держись от нее подальше, вот такой тебе мой добрый совет.
После такого вступления начштабарт перешел к делу: развернул карту и показал на ней район огневых позиций дивизиона, наблюдательный пункт, а также цели, которые должны быть накрыты «эрэсами» в ходе общей артподготовки перед началом наступления. Завершив боевой инструктаж, Певишкис предложил перейти к неофициальной части – на столе, быстро накрытом ординарцем подполковника, появились коньяк и отменная колбаса. «Хорошо живут, черти», – с легкой завистью подумал Дементьев, выпив рюмку душистого напитка и жуя колбасу. Но окончательно сразил его кувшин густой сметаны, принесенный ординарцем, – такого лакомства Павел не видел с начала войны. Спрашивать у начальства – откуда, мол, такой деликатес? – не полагалось, но позже капитан узнал, что подполковник Певишкис держал на фронте корову. Его шофер исполнял и обязанности скотника, ухаживая за буренкой и регулярно поставляя начштабарту свежие молочные продукты. Вообще все – или почти все, за малым исключением, – «русско-польские» офицеры Первой армии Войска Польского быстро входили во вкус своего положения и превращались в самых настоящих «ясновельможных панов» – холеных, ходивших со стеками в руках и свысока, надменно-покровительственно, разговаривавших с «нижними чинами». И подполковник Певишкис не был исключением – Павел, со своим обостренным чувством справедливости, не мог этого не замечать, несмотря на доброе к нему отношение со стороны начштабарта.
Беседа капитана Дементьева и подполковника Певишкиса, которую уже можно было назвать если не задушевной, то дружеской, была прервана генералом Кеневичем, вызвавшим к себе обоих офицеров.
Комдив оказался личностью весьма примечательной: он поразил Дементьева своими габаритами (генерала с полным правом можно было назвать человеком-горой), огромным животом, тройным подбородком, бешеной энергией, хлещущей через край, обилием русских и польских орденов на просторной груди и неудержимым обжорством.
– Прошу к столу! – с ходу предложил он, широко улыбаясь Павлу, словно доброму старому другу.
Дементьев заикнулся было, что уже отобедал у начштабарта, но генерал пропустил его возражения мимо ушей. Он собственноручно вскрыл две банки консервов, накромсал толстыми ломтями хлеб и потребовал у адъютанта чаю, «да покрепче». За трапезой разговор зашел о том, как лучше использовать «катюши» в предстоящей операции для подавления узлов сопротивления противника. Кеневич задавал дельные вопросы и внимательно слушал ответы Дементьева, что, однако, не помешало ему как-то незаметно умять обе банки рыбных консервов, буханку хлеба, запить все это несколькими стаканами чая и продолжать разговор как ни в чем не бывало.
«Вот это да! – подумал Дементьев. – Ну и здоров же он пожрать…»
И только потом Павел узнал от Певишкиса, что Кеневич был болен так называемым «волчьим аппетитом» и мог съесть очень много, оставаясь при этом голодным. Но, пожалуй, это был единственный недостаток генерала Кеневича – в дальнейшем Дементьев неплохо сработался и с ним, и с подполковником Певишкисом. Хотя первое впечатление «странные люди», сложившееся у Павла о «русских польских офицерах», оказалось верным.
Впрочем, Павел Дементьев уже не был наивным юношей – на войне год идет за три года, а то и за пять лет, – и потому все свои впечатления он предпочитал держать при себе.
* * *
Берлинская операция началась в ночь с пятнадцатого на шестнадцатое апреля сорок пятого года, в пять часов утра. Началась она уже привычно – с мощнейшей артиллерийской и авиационной подготовки. На немецкие позиции обрушилась лавина железа, начиненного взрывчаткой и превращавшаяся в лавину огня. «Катюши» капитана Дементьева метали свои огненные стрелы на глазах у командующего Первой армией Войска Польского генерал-полковника Поплавского. Этот человек вызывал уважение своим каким-то хладнокровным бесстрашием – Павел видел его на передовой. Генерал был спокоен и тверд: ходил, заложив руки за спину, и не обращал никакого внимания на разрывы немецких снарядов и мин. И показалось Дементьеву, что под распахнутой шинелью генерала Поплавского блеснула на миг кольчуга древнерусского воина…
Немцы огрызались, но за сутки дивизия генерала Кеневича продвинулась вперед на пятнадцать километров и захватила город Врицен. Здесь, в этом городе, Павел Дементьев впервые увидел немцев-смертников, прикованных цепями к пулеметам. Они уже не могли отступить, даже если бы захотели, и оставались среди развалин кучами изодранной плоти, прицепленной к железным обломкам, в которые превращались их пулеметы под ударами русских снарядов…
Дивизион сопровождал и непрерывно поддерживал огнем польскую пехоту – стоило пехотинцам залечь под огнем очередной засады, как Павел тут же разворачивал свои батареи и давал залп. Иногда таких залпов приходилось давать по дюжине в день – такого еще не бывало. Об экономии боеприпасов никто уже не думал: снаряды поступали на фронт бесперебойно и в огромном количестве. Слезы женщин, стоявших у станков и томившихся от неизбывной тревоги за своих мужей, застывали серой массой тротила, а ненависть превращалась в сталь и одевала эти запекшиеся огненные слезы в конические оболочки реактивных мин. И горькие слезы матерей оборачивались бешеными смерчами разрывов, выжигая нечисть и нелюдь, убившую их сыновей…
* * *
«Опять двадцать пять, – с досадой думал Павел, рассматривая в бинокль немецкий опорный пункт. – Всем хороши «эрэсы», если бы не их рассеяние. Пехота залегла слишком близко от поселка: если я сейчас дам залп по немцам, то накрою и наших – как пить дать».
Ситуация повторялась. Немцы вели огонь не то чтобы яростно, но под конец войны никому не хотелось умирать, и солдаты – и польские, и наши, – не особо охотно шли в атаку, если из вражеских траншей стрелял хотя бы один пулемет. И Павел понимал солдат – зачем рисковать жизнью, когда за твоей спиной такая силища: и тяжелая артиллерия, и «катюши»? Не сорок первый год, в конце концов, когда «любой ценой». На дворе сорок пятый, вот-вот – и конец войне, так зачем искушать судьбу? Лучше уж перележать-пересидеть в окопе, пока «бог войны» не явит свой гнев и не покажет немцам, где раки зимуют.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
