Читаем без скачивания Крепость сомнения - Антон Уткин

Сила жизни, ощущение нерастраченной молодости некогда – не так давно, совсем еще недавно, – рождали в нем убеждение, что именно он и есть Фортинбрас, вернувшийся из далекого похода, чтобы устроить и образовать свое царство на извечных развалинах Гамлетовской вотчины. Ощущения эти относились смутно к неким предощущениям, которые время вымывало, как вымывает ничем не сдерживаемая речная вода могилы старых кладбищ, раскинутых по ее берегам. Все казалось, что будущее есть и вот-вот начнется какая-то все еще плохо понимаемая, но настоящая жизнь. Hо время шло, а жизнь, эта мифическая настоящая жизнь, все не наступала, а текла себе другая: самая простая, обыкновенная и привычная. И исподволь пришло сознание, что царство принадлежит другим и строится и образовывается по совершенно немыслимым, трагическим законам. И шум победы раздается все дальше в стороне, все дальше и дальше за стенами вырастающих вокруг таких же растерянных, копошащихся людей.

Он достал с полки справочник, и оттуда ему на колени упала небольшая фотографическая черно-белая карточка.

«Россия по-прежнему огромна и неоднородна. Не все жители этой обширной территории имеют одинаковое происхождение, но это не делает нацию, как иногда полагают недоброжелатели, простым скоплением разных народов и народностей», – написал он, зачем-то подул на лист бумаги и снова взялся за карточку и этим как будто уронил в прошлое целый клубок воспоминаний.

Было тихо в квартире. Внутренность ее от вечерних тягучих звуков мокрой улицы заграждали плотные шторы. Он долго смотрел на себя, с сожалением думая о том, что этот располневший человек с «кадетской» бородкой совсем не похож на солдата, смотрящего в свое будущее с этой небольшой черно-белой фотографии. «Что я пишу? – будто очнувшись, спросил себя он. – Что я делаю?»

Он вспомнил, как в первый раз увидел бегущие по облаку гигантские фигуры. На самом деле по хребту бежали афганцы, и их увеличенные во много раз тени лучи заходящего солнца проецировали на облака.

В ушах у него словно бы затрещал стремительный шорох эфира: «Стоход, Стоход, ответьте Девяточке...» Засквозили знакомые голоса: всегда обиженный, недовольный голос лейтенанта Балыкова и в ответ ему чуть ироничный, спокойный голос комбата: «По-онял, понял тебя, сам полез туда, сам и выбирайся».

Все-все он, оказывается, помнил, что случалось в этот последний для него день, и будет помнить всегда: и как они уходили, как несли на плащ-палатке раненного в ногу Сергеенко, и весь мучительный спуск, когда у него уже начинали подворачиваться от слабости ноги, он думал только о том, что делать с порвавшимся левым кроссовком, а внизу у полотняного клуба встретил прапорщика Семенова из строевой части, и тот просто сказал: «Галкин, завтра домой». Как бегал, подписывал документы, а замполита не было, уехал в Джелалабад в штаб бригады, и как предложил подписать за замполита капитан Проконич, и Галкин даже заулыбался, когда вспомнил, как, усомнившись в его полномочиях, неосторожно спросил капитана: «А вы имеете право?», а капитан посмотрел на него устало и многозначительно ответил, будто сильными умелыми ударами забил подряд несколько гвоздей в гроб благоразумия: «Кто воевал – имеет право у стойки бара отдохнуть...»

И как всю ночь смотрел на черные вислые плечи Хиндураджа, на парус неба, дырявый от звезд. Как утром взвинтился в небо пропахший отработанным керосином вертолет, как стекала в левых иллюминаторах темная теневая сторона хребта, и только стальная ленточка Кунара вилась у его черных подножий, а потом машина поднялась еще выше и развернулась, зачерпнув открытым бортом солнечного неба. Как фигурки на плацу, махавшие кто панамой, кто кепи, кто беретом, становились все меньше и меньше, превращаясь в какие-то черные шевелящиеся точки. Как на глазах у него выступили слезы от радости, что все закончилось, и от жалости и любви к этим маленьким фигуркам, оставшимся внизу, которых он никогда за собой не подозревал...

А потом аэропорт в Ташкенте... Собачий лай из-за двери. За два года он умудрился забыть, что у него есть собака...

С тех пор он никогда никуда больше не возвращался. Воспоминание это внезапно сделалось до такой степени осязаемым, что у него задрожали руки. Он подошел к окну и стал смотреть во двор.

И ему показалось, что ничего лучше не было больше в его жизни.

Галкин долго еще стоял у окна. Он видел, как какой-то человек со смутно знакомой фигурой решительно шагал к его подъезду. «На Тимофея как похож», – машинально отметил он, и тут же раздался сигнал телефона.

– Дома, заходи, – ответил Галкин и с неохотой отошел от окна. Он выключил компьютер, поставил чайник и сунул фотографию между книг.

– Ты ее теперь вместо паспорта с собой таскаешь? – хмуро спросил он, увидев в руках у Тимофея знакомую тетрадку.

Они сели за стол и молча уставились на карту.

– Это ведь могло быть аллегорическое название, – заметил Тимофей.

– Ну, если аллегорическое, тогда в облаках его ищи. – И он опять увидел, как бегут по небу, в белых подушках облаков, гигантские фигуры, и ему стало досадно, что пришел Тимофей и нарушил его воспоминание. – Товарищ, верь, взойдет она, звезда пленительного счастья, и навсегда из списков части исчезнут наши имена, – продекламировал он, засмеялся и спросил с беспокойством, заметив, что Тимофей зорко оглядывает стены кухни:

– Ты что удумал?

– Ничего страшного. В коттаб сыграем? – предложил он.

– Как это? – буркнул Галкин.

– Ну-ка, назови женское имя какое-нибудь. Все равно какое.

– Ну, Людмила Ивановна, – сказал Галкин.

Рука Тимофея с рюмкой застыла в воздухе.

– А попроще что-нибудь? – сказал он, скептически поглядев на Галкина.

– Кристина, – сказал Галкин.

– Эк тебя заносит, – покачал головой Тимофей.

Галкин немного подумал.

– Тогда Маша, – произнес наконец он и накрыл собственное слово таким вздохом, будто это грустил и сомневался не человек, а кит, изгнанный сразу из всех океанов.

– Что ж, пусть будет Маша, – согласился Тимофей.

Капля угодила точно в лицо коннетаблю Бертрану и, задержавшись на нем на мгновение, поехала вниз, размазывая себя по стеклу.

– Смотри ты, – удивленно заметил Галкин, – не в бровь, а в глаз.

Оба они наблюдали, как коньячная капля не спеша стекала вниз, но едва до белой рамки оставался ей какой-нибудь сантиметр, Галкин с проворством кота сорвался с места, схватил губку и молниеносным движением остановил ее сползание к рамке. Тимофей покачал головой.

– Ишь ты, Ма-аша... – передразнил он Галкина. – Что ж. В музеях легче переносится бренность надежд.

Но Галкин его не слушал. В ушах у него еще звучал горный ветер, и мысль его витала в трущобах Азии.

– Предлагаю обмен, – сказал наконец он тоном, не предполагающим отказа. – Ты мне оставляешь для расшифровки эти записки, а я, так и быть, уступаю тебе черепок. Греческая буква «кси», которая на нем, приносит счастье. Тебе нужно счастье?

– Да пожалуйста, – легко согласился Тимофей. – Счастье так счастье.

Но черепка не тронул.

Когда зазвучал сигнал телефона, работал телевизор и Илья не без внутреннего какого-то стыда смотрел, как опереточный донской атаман с офицерским Георгием на выпуклой груди прогуливается по набережной Дрины в толпе есаулов и раздает интервью. «Все. Войско уже в походе», – с неброским достоинством заверил атаман корреспондентов и телезрителей, и Илья взял трубку.

– Где ты взяла телефон? – судорожно сглотнув, спросил он, но снова тут же охрип от напряжения.

– Тима дал, – сказала она. – Надо встретиться.

– Надо встретиться? – тупо переспросил он. – Да, да, понял, понятно: надо встретиться.

И странен был ее голос – знакомый и несущий в себе время. Нельзя сказать, чтобы он ждал этого голоса, нельзя сказать, что уже забыл его ждать, нельзя сказать, что и не ждал, – гадать об этом было действительно бессмысленно, даже если вы и выдающийся фантазер. Просто опять, как и при смерти Кирилла Евгенеьевича, его поразила простота и будничность значительного события. И если это было так просто, почему тогда надо было ждать этого так долго?

И все же глодало его сомнение, правильно ли он сделал, что согласился. Hо такие решения, как правило, принимаются не нами, и он это чувствовал. Чувствовал и то, что у него не достало бы сил поступить иначе, и не обманывал себя долго. Весь день он провел как в лихорадке. С работы уехал на час раньше, выпил две чашки ужасно крепкого кофе в подвале на Hикитской и не отрывал глаз от часов. Времени было навалом, нужно было уминать его, укладывать секунда к секунде, словно вещи, не лезущие в переполненную сумку. Он оставил машину и побрел в глубь переулков, мимо маленькой белой церковки со стеклянными дверями вышел к бурому костелу, осененному парой древних тополей. Каждая мелочь западала в сознание, лихорадочно и неотвязно привлекала внимание, как часто бывает в минуты сильнейшей рассеянности.