Читаем без скачивания Крепость сомнения - Антон Уткин

– Ну, не знаю, – уклончиво ответил Тимофей.

– Ой ли? – Она хитренько прищурилась, и Тимофею понравилось выражение ее лица.

– Ой ли.

И при этих словах что-то толкнуло ее изнутри, и она почувствовала, как последний флер обаяния таинственной горной страны слетает с нее и истаивает, как распущенное на волокна облако. И мир снова сузился до пределов Московской кольцевой и стал танцующими менеджерами, извивающимися секретаршами, фокусами барменов, огнями реклам, запахом темноты, дружелюбием родных переулков. И источник того ясного света, который так отчетливо светил ей еще утром, в котором она купалась, как в расплавленном золоте, заволокло непроницаемыми тучами.

А еще она вспомнила парня из маршрутки и бутоны тюльпанов с чуть разошедшимися лепестками, как будто это были губы, приоткрывшиеся навстречу другим губам. Быстрым и неуловимым движением она облизнула свои, словно проверяя, нет ли на них скола, сулящего неприятности в метафизической переспективе жизни. И неожиданно для себя самой внезапно выпалила:

– Поедем ко мне?

Тимофей спросил, куда ехать, подумал немного и кивнул головой, но, как показалось ей, без особого азарта.

– Что будем пить? – поинтересовался Тимофей на улице, увлекая ее к ночному магазинчику. – Ты что пьешь?

– Зачем что-то пить? – робко возразила она, но покорно проследовала внутрь.

Чуткая и податливая, как кобыла Фру-Фру, она следила каждое движение Тимофея. Только войдя в лифт, она вспомнила, что бюстгальтер и трусики на ней были из разных гарнитуров. Это немного смущало ее, и несколько раз она мысленно крепко выругала себя за свою утреннюю неразборчивость, но уповала на то, что в порыве страсти этот недостаток пройдет незамеченным.

Но сразу ничего не случилось. Тимофей вывалил на кухонный стол бутылки. Разговор опять завертелся вокруг Али с Ильей, вокруг горы Кайлас, золотого мальчика и загадочного числа 54. Несколько раз она делала неудачные попытки переместиться в комнату, ну, хотя бы для того, чтобы показать фотографии, которые были в компьютере.

В ней заворочалось смутное беспокойство, что остаток ночи пройдет совсем не по ее сценарию, а когда он вышел в ванную комнату и что-то там загрохотало, она подосадовала на себя за то, что доверилась малознакомому человеку.

Она с беспокойством наблюдала за ним. Лицо его было бледно. Без церемоний он наконец прошел в комнату, тяжело рухнул на диван, подсунув под голову плюшевого медвежонка Тедди, самого близкого друга ее детства, смежил веки.

– Что-то нахлобучило меня, старушка, – пробормотал он. – Пусть мне приснятся розовые слоники.

Очень скоро дыхание его стало ровным.

Марианна сидела на краешке стула, на лице ее застыла беспомощная улыбка. Разочарование необыкновенно украсило ее. Она смотрела на спящего Тимофея и представляла, как это могло бы быть. Она была словно в оболочке красоты, и ощущала это, и любовалась собой как бы со стороны, и ей до слез было обидно, что вот так, задаром, прелесть ее и сила истекают в никуда, что никто не видит ее красоты и не любуется ею вместе с ней... Через час ей почудилось, что кто-то большой, вожделея и скорбя, наблюдает за ней. Сострадание, потоками лившееся из единственного невидимого глаза, намочило ее с ног до головы, и ее душа промокла от его нежной, внимательной влаги. И ей было дано понять, что эти ее желания не сбудутся, не сбудутся никогда, хотя она, зная это, так и не перестанет мечтать, что счастье ее в другом, и этого другого всегда будет у нее сполна, и потому-то этот избыток в полной мере никогда не будет виден ей самой, но от того не умалится и не утратит надежности... Она уже ни о чем не жалела, а понимала, что все идет так, как должно ему идти, и ею владела такая полнота жизни, какой не испытывала она ни до, ни после.

Некрепкий похмельный сон слетел с Тимофея часов в семь утра. И первое, что он увидел, когда открыл глаза, была эта фотография. Она стояла в книжной полке прямо напротив дивана, на котором он спал, и он с мучительным выражением на лице смотрел на нее. Потом поднялся, отодвинул стекло и взял ее в руки, недоумевая, как это он не заметил ее сразу.

Марианна вышла на кухню через час. По дороге в ванную комнату она вяло улыбнулась Тимофею через стекло двери, и ее удивило, каким напряженным, непонятным взглядом приветствовал он ее появление.

– Праздник продолжается? – спросила она безразлично, постучав ногтем по бутылке пива, стоявшей на столе.

Тимофей продолжал молча смотреть на нее, и тут она тоже увидела эту фотографию. Она устремила на Тимофея свой зеленый взгляд, стараясь с его помятого лица считать правильный ответ.

– А ты... Что же это? Зачем? – слабым голосом проговорила она.

– Как же я вчера ее не заметил? – сокрушенно сказал он. – Мистика какая-то.

Марианна прошлась по кухне, выглянула в окно. Из подъездов во двор выскакивали дети с ранцами на плечах и торопливо шагали по бульвару по черным, очищенным от снега дорожкам. Звуки раннего утра долетали в квартиру.

– Так это про тебя – «девочка с зелеными глазами»?

– Про меня, – не поворачивая головы, подтвердила она.

– Как же могло быть, что мы не были знакомы? – спросил Тимофей. – Уму непостижимо.

– Такое бывает, – сказала Марианна, глотая слезы.

– Да, действительно бывает, – очумело согласился Тимофей.

Он уже открыл было рот, чтобы рассказать, как очутился в Сухуми после войны и все то, что узнал от Инала, но вовремя спохватился. «Придурок!» – мысленно выругал он себя, а вслух сказал:

– Есть все-таки в жизни пьющего человека свои преимущества.

– Ты коньяк, кажется, вчера покупал? – спросила она. Взгляд ее зеленых глаз стал задумчивым и неподвижным.

– Угу, – мрачно согласился он и поставил на стол недопитую ночью бутылку.

Из всего недолгого, что было связано с ним, почему-то ярче всего она помнила ту весну, начало мая, седых ветеранов, которые никак не хотели кончаться, тихий звон их наград, горьковатую музыку победных маршей, легкое, сиреневое дыхание города, забитые солнцем вагоны Филевской линии, свои бежевые румынские туфли и ощущение счастья, которое всегда наполняло ее в эти первые дни третьего месяца. И как уже тогда было почти понятно: когда они кончатся, мы тоже кончимся. Тоже наполовину кончимся. Она еще раз посмотрела на серую улицу, и в голове ее почему-то возникли слова стихотворения, с которого во втором классе она начинала учить английский язык: «Teddy bear, Teddy bear, look around...»*

май 1945

Генерал Грицун поводил красной, жилистой шеей в жестком, белоснежно подшитом воротничке-стойке. Он передвинулся в кресле. Кто-то из сотрудников посольства говорил ему, что кресло происходит из какого-то замка на Луаре и что ему почти четыреста лет. Генерал, еще глубже подвинувшись в угол кресла, посмотрел на головы грифонов, венчавшие подлокотники, подцепил пальцем хищный, острый клюв, потрогал, погладил выпуклый, безумный глаз.

Он поднялся с кресла и подошел к окну. Внизу струился бульвар, уже одетый поздней майской зеленью, и сквозь стекла двойных рам его гул проникал в кабинет неясно, прорываясь лишь отдельными, особенно резкими звуками. В обе стороны улицы двигались однотонные черно-серые мокрые блестящие зонты, похожие на панцири гигантских насекомых, лучились лужи и подрагивали от налета мелко сеявшего дождя, глянцево блестели афишные тумбы, и асфальт под ними был перепачкан бликами фонарей.

И глядя на бесконечные зонтики, напомнившие ему раковые панцири, генерал Грицун вспомнил, как мальчишкой он ловил раков на Днепре, как потом с другими мальчишками варили этих раков в черном чугунном котле, как обдавало парной вонью и как потом раскладывали окаменевшие красные фигурки на подносе и несли на станцию к «машине»: продавать пассажирам проходящих поездов. На станции всегда дежурили жандармы. Когда приближался поезд, предваряя свое появление длинными гудками, дежурный жандарм становился смирно, а в отсутствие поездов прохаживался по перрону. Вообще-то жандармы имели предписание не допускать их до поездов, но часто смотрели на них и на их вареных раков сквозь пальцы. Кто-то, конечно, исполнял инструкцию, а кто-то, как один чрезвычайно худой жандарм, завидев их поднос, накрытый куском простыни, закладывал руки за спину и отворачивался со скучающим видом.

Грицун с удовольствием вспомнил худого жандарма. Очень часто генералу Грицуну приходилось слышать, что самые добрые люди – обычно люди полного сложения. Иногда генерал вступал в спор и опрокидывал оппонентов главным несокрушимым своим аргументом – худым жандармом. Воспоминание о нем он хранил как дорогую реликвию и не уставал живописать его облик.

Сам он тоже был худой и нескладный: большие красные, будто обваренные руки всегда торчали из рукавов кителя. И это была его беда и несчастье портных: как они ни мерили его длинные, худые, сильные руки, рукава всегда выходили коротки, и почему это было так, никто не мог сказать.