Читаем без скачивания Морской князь - Евгений Таганов

Сам собой устанавливался обмен товарами и работой с очень небольшим вкраплением серебряных и медных монет. А ежемесячная выдача дирхемов женщинам заметно повлияла на их положение. Все они чувствовали себя уже не бесправными наложницами, а полноправными женами и крутили своими полюбовниками как хотели.

Наладив весь этот механизм хозяйственной жизни, Дарник с хорунжими вспомнили и о молодечестве. Отрядом в триста конников стали рыскать по ближним и дальним окрестностям, оставляя на больших камнях несмываемой аборикской краской метки своего владычества. Несколько раз набредали и на кочевья степняков, не родственных кутигурам. Не желая никого настраивать против себя, Дарник вел себя предельно осмотрительно: пил с хозяевами кумыс, ответно угощал чем-то своим и непременно что-нибудь покупал или обменивал на железные лопаты, кирки, топоры и пилы. На второй-третий приезд можно было уже и совсем сдружиться. Там, смотришь, какая-либо молодка, истосковавшаяся по новым лицам, засмотрится на дарникского молодца, тогда уже за невесту и хорошее вено можно было предложить. А чтобы молодке не страшно было отправляться в путь в сопровождении сотни парней с обжигающими глазами, брали с собой и какую-нибудь старушку, которую потом непременно из Дарполя возвращали назад в стойбище, чтобы разносила по всей степи слух о весьма достойных новых поселенцах на Яик-реке.

У самого Дарника с женщинами были совсем другие заботы. Прибывшая под стены Хемода Лидия в первый же день без тени сомнения перенесла в княжеский шатер все свои вещи, потом так же уверенно с шатром переместилась и в Дарполе. Евла же со своей дочуркой продолжала дожидаться князя в княжеской двуколке на купленном у абориков мягком тюфячке. Так и получилось, что на ночь князь волей-неволей должен был возвращаться в княжеский шатер, зато весь день и поздний вечер он был в распоряжении Евлы. Вернее, это были краткие мужские набеги. Позже, когда наложницы заняли по отдельной горнице в отдаленных друг от друга домах, все это продолжилось в том же установленном порядке, ведь хорунжие и сотские должны точно знать, где можно застать по утрам своего князя. Но если стратигесса и полслова не сказала о своей сопернице, словно ее ни сейчас, ни прежде и на свете не существовало, то из Евлы ревнивые слова лились безудержным ледяным родником:

– Ну и что, поедешь сейчас после моих ласк и поцелуев в шатер и будешь обнимать свою мраморную статую?

– Ну да, придется, такая наша тяжелая мужская доля, – отвечал он ей на это.

– И ты будешь говорить ей те же слова, что и мне, так же клясться в своей любви?

Ему хотелось поправить ее, что никаких клятв он никому никогда не давал, но это значило еще больше усилить ее упреки.

– Хорошо, я буду с ней все делать молча, – обещал он, но это почему-то тоже совсем не усмиряло ее.

– Ты хочешь, чтобы я отравила ее? Так я отравлю, так и знай! – пылко грозилась Евла.

– Если ты сделаешь это так, что никто тебя не обвинит, – то давай. Если же докажут, что ты отравила, то мне, увы, придется тебя повесить.

Все это князь говорил вовсе не со зла. Просто такая вещь, как женская ревность, была полностью недоступна его разумению. Если тебя что-то не устраивает, то вставай и уходи. Если же не уходишь, то главная твоя цель всего лишь портить мне настроение своими бесконечными глупыми придирками. И порой за то, что Лидия молчит обо всем этом, он был ей более благодарен, чем Евле за самые сладкие поцелуи. И с грустью думал, как придется и в новом городе устраивать для себя два семейных логова, как можно дальше одно от другого. Ну почему, почему какие-то арабы могут иметь четыре жены и спокойно жить с ними в одном доме, а он, великий князь, должен метаться по разным углам-лежбищам, как последний пес?!

Как ни странно, чем больше Евла в своих обвинениях наседала на холодную, заносчивую стритигессу, тем Дарник поневоле внимательнее присматривался к Лидии. Покончив с «Одиссеей», она приступила к чтению «Илиады». Новая книга, хоть и была сплошь о войне, нравилась Дарнику гораздо меньше: слишком все мрачно и нарочито серьезно.

– А разве убивать в сражении людей может быть весело? – с осуждением спрашивала она.

– Для таких кровожадных людей, как я, это всегда весело. За один час словно целый год проживаешь.

На подобные его высказывания она почему-то реагировала очень спокойно, будто рассуждая: ну да, варвар и должен быть с такими незатейливыми и грубыми чувствами.

Когда же он от «Илиады» начинал усиленно зевать, Лидия принималась снова и снова рассказывать про императорский двор в Константинополе. И однажды, когда она заговорила о том, что ромейская верховная власть не передается по прямому наследованию, а больше зависит от выбора армии, Дарника вдруг как озарило: стратигесса вовсе не хочет приема у императора с Дарником как восточным правителем – ее цель, чтобы Рыбья Кровь сам стал ромейским базилевсом. Это открытие поразило Дарника в самое сердце – он всегда самого себя считал самым честолюбивым мечтателем, оказывается, у Лидии грезы-то повыше будут! Одно это отныне примирило его со всеми ее нелепостями – как у стратигессы осуществится ее устремление – это ему непременно нужно будет увидеть!

В первых числах октября дозорный с верховья Яика доложил о большом караване судов и плотов, плывущих по реке. Это были те самые добытчики-аборики, которые возвращались с рудой и поделочными камнями с Рипейских гор. Добытчики уже знали о событиях в их Хемоде, поэтому лодку Дарника к себе на суда и плоты приняли без всяких возражений. И все, что он просил, тоже показали. Дарника удивило и порадовало, что, кроме руды и горючего черного камня и золота с необработанными драгоценными камнями, добытчики везли с собой меха, лен, зерно, воск, мед и много каких редких мелочей. Возле Дарполя Рыбья Кровь сошел на берег и получил вслед в подарок небольшой бочонок меда.

– Это тебе просто за то, что ты хороший человек и ничего и никого у них не тронул, – находчиво объяснил про мед Ратай.

Прошло два месяца после отъезда хазарско-ромейского войска, и дальний дозорный сообщил о приближении торгового каравана из Ирбеня и передал еще князю короткую записку от Корнея: «Встречай жену и сына». Слегка очумевший от двух наложниц Дарник сначала даже не понял, о какой это жене идет речь, а когда понял, во весь опор помчался навстречу каравану.

Так и есть: на передней большой повозке среди груды подушек и одеял восседали Милида со своей подружкой Квино, и у каждой на коленях по младенцу. Сопровождавшему князя Янару было просто: завопил от радости да давай обнимать жену и дочь. А как ликовать Дарнику с двумя злющими наложницами в своем Дарполе?

Руки шестнадцатилетней жены подняли навстречу мужу двухмесячного сына – плотного белокожего малыша с тонкими золотистыми волосами.

– Это Альдарик, – с понятной гордостью произнесла Милида.

Гарцующий рядом на коне Корней, разумеется, не удержаться от замечаний:

– По-готски это означает «Король на век». Так что, тятя, готовься, что третий сын у тебя заберет все реки и моря. Что тебе, бедному, тогда остается? Разве что Рипейские горы?

«Ну а что ты хотел? – думал про себя Дарник. – Предсказание о невозврате мужа в Таврические степи она получила еще там, в Биреме. Ты сам обещал, что гриди Зыряя доставят ее в Хазарию. А тервиги действительно выбрали тебе очень удачную и преданную жену. К лешему наложниц, в княжеских хоромах жить только Милиде и Альдарику!»

Посадив жену вместе с сыном к себе на коня, он вполуха слушал доклад воеводы-помощника:

– Самуил не обсчитал ни на один дирхем, выдал все сполна. В Ирбене кроме Милиды были еще и гриди из Новолипова. У княжича Смуги там все хорошо, он уже несколько раз принимал высоких послов от ромеев и хазар. Из Липова к Смуге приезжал гонец от младшего брата. Княжич Тур заложил большой тридцативесельный корабль, на котором по весне хочет приплыть к брату в Новолипов. Вместо трехсот воинов, везу с собой все пять сотен. Еще ко мне присоединился персидский обоз из десяти повозок. Пора начинать торговать с размахом, как думаешь?..

Из соседней повозки на князя с Милидой с любопытством посматривала Эсфирь. Дарник напряженно вспоминал, кто насчет Эсфири выиграл: он или Ратай, но так и не мог точно определить.

А Корней продолжал вещать князю о своих торговых успехах и количестве молодых рабынь, зерна и сох с боронами, которых он везет с собой.

Так и не дождавшись от князя вразумительного ответа, Корней догадливо покачал головой и помчался вперед в Дарполь, устраивать великому и непобедимому нормальную семейную жизнь. Поэтому свою ближайшую ночь Дарник провел в самой большой юрте, передвинутой в глубь полуострова. А отсутствие его в горницах у наложниц вслух «не заметили» ни Лидия, ни даже Евла. Как это удалось воеводе-помощнику, для князя так навсегда и осталось неизвестным. Еще через месяц стараниями Корнея в Дарполе была возведена двухъярусная башня-вежа, второй ярус которой был превращен в хоромы для княжеской семьи. Для обеих наложниц настали черные дни, Рыбья Кровь мог вырываться к ним все реже и реже. Особенно не везло стратигессе – князя хватало лишь на чтение «Илиады» и «Одиссеи».