Читаем без скачивания По следам карабаира. Кольцо старого шейха - Рашид Кешоков

Тут-то и сваливалась на его голову досадная расслабленность мысли, настигавшая Жунида, как правило, раньше, чем в разбухшей папке дела ставилась последняя точка.

Думал он в такие моменты вяло, расплывчато не умея отрешиться от пустяков и всего того многообразия информации, которую окружающий мир обрушивает на каждого человека.

Мозг его на короткое время терял самое ценное для сыщика качество — избирательность. Он мог работать так, словно дальнейшие события обязательно пойдут своим чередом без его участия и все произойдет, как должно произойти, раз финиш близок.

Даже Дараеву Жунид не хотел бы признаться в этой своей слабости.

А может, это и не было слабостью? Иногда именно в состоянии пассивного равнодушия ко всему на свете (или кажущегося равнодушия) он вдруг предпринимал шаги, которые влияли на исход дела скорее, чем тщательно обдуманные и подготовленные исподволь.

…Так и сегодня. Собираясь в Орюрт, он ловил себя на том, что думает о чем угодно, кроме предстоящей операции по изъятию лошадей, местопребывание которых указал на допросе одноухий Тау.

Сначала ему пришла на ум Зулета. Теперь, когда горечь их разлуки улеглась, Жунид рассуждал спокойнее и, как думалось ему, более здраво.

Едва ли можно склеить их жизнь после всего, что произошло. Слишком разные они люди. И даже если верить, что ребенок, которого она ждет, — его ребенок, вряд ли это что-нибудь изменит. Ничто не проходит бесследно…

Потом он вспомнил о Евгении Кондареве, который в тот памятный вечер арестовал в его квартире Бориса Фандырова. Обязательно надо перед отъездом в Орюрт дать Евгению телеграмму о том, что Рахман Бекбоев арестован. Кондарев должен находиться сейчас где-то в Чечено-Ингушетии. Второй раз получалось так, что Жунид завершал дело, порученное другому. Впрочем, не его ведь вина, что ему посчастливилось напасть на след Тау раньше, чем Евгению. Авось, Кондарев не обидится. Вроде не такой он человек.

В Орюрт опергруппа направлялась в таком составе: Денгизов, Шукаев, Вадим, и, поскольку аул находился на территории Чечено-Ингушетии, к ним должны были присоединиться товарищи из Чечено-Ингушского управления милиции. Шалим Алиханович мог бы и не ездить, — его дело, собственно, было закончено, но он не сумел отказать себе в удовольствии помочь Жуниду, которому открыто симпатизировал. И потом, не исключалась возможность, что в Орюрте могли найтись люди, так или иначе связанные с Мамакаевым.

Жунид не был уверен, что адрес, сообщенный ему Рахманом Бекбоевым, — окончателен. Вполне вероятно, что лошадей снова куда-нибудь переправили, и придется еще поколесить по Кавказу, разыскивая их следы. Тем не менее Шукаев позвонил в Адыгею и вызвал Аскера Чича и Якуба Сиюхова, бывших табунщиков Чохракской конефермы, для опознания карабаира и других коней.

В ожидании часа выезда он вышел побродить на бульвар перед гостиницей.

Небо хмурилось. Горные цепи, окружавшие город с трех сторон, затянуло тучами, вчерашний туман осел на замерзших деревьях кружевными кристалликами, и бульвар казался цветущим, как весенний сад. Над верхушками тополей шумели воробьи, суетливо перелетая от дерева к дереву. Куда-то торопились прохожие, поплотнее запахнув пальто и подняв воротники. Громыхали трамваи… Жизнь текла обычно и размеренно.

Шукаев присел на скамейку, закурил.

Хорошо бы сейчас забраться в уютную горскую хижину, поваляться на шелковистой бурке у очага, помолчать с неназойливым степенным хозяином, глядя, как языки пламени лижут черный котел, подвешенный на цепях к потолку, а искры вместе с кизячным дымом улетают в широкую трубу дымохода…

Потом послушать старинную историю. Одну из тех, что любят по вечерам рассказывать горцы. В ней будет и красивая молодая любовь, и удалой джигит, который не дал в обиду свою возлюбленную и увез ее в горы и… мало ли еще что. Важно, что это будет славно, неторопливо и покойно.

«Старею я, что ли?» — с досадой подумал Жунид и снова зажег потухшую папиросу.

Чем он станет заниматься дальше? Ну, найдет лошадей, вернет их чохракским колхозникам. А потом?

Опять возвращаться на прежнюю квартиру, где каждый угол будет напоминать ему о Зулете? Нет, ни за что! Надо попросить Денгизова, чтоб посодействовал его переводу на другое место. Может же он хоть раз попросить о чем-нибудь для себя?

С другой стороны улицы к нему шел Дараев.

«Откуда это он? — недоуменно подумал Жунид. — Ах, да, на почту ходил. Телеграмму жене отправлял…»

— Чего ты здесь мерзнешь?

— А я не мерзну. Садись.

Дараев сел.

— У тебя плохое настроение?

— Нет, ничего. Просто — не думается ни о чем, Вадим.

— Пройдет. Это бывает. Устал ты.

— Пожалуй, немного есть, — согласился Жунид, — Ну, кажется, пора.

Дараев посмотрел на часы.

— Подожди еще немного. Я хотел поговорить.

— О чем же?

Вадим покраснел.

— Ты только… не прими за обиду… Я многому научился, работая с тобой, а главное, мне кажется… я даже уверен, что характером изменился к лучшему, но…

— Погоди, не продолжай! — вдруг остановил его Шукаев. — Я понял. Я сам давно подумываю об этом. Следующее дело ты должен вести сам, без меня…

Вадим Акимович смутился еще больше.

— Да, видишь ли. Я очень дорожу твоей дружбой, но боюсь, что..

— Потеряешь самостоятельность мысли!

— Да. И так я уже совершил две непростительные ошибки: упустил тогда Газиза Дзыбова и впустую прослонялся в Орюрте…

— Ты прав, Вадим, — вздохнув, сказал Шукаев и положил ладонь ему на плечо. — Тебе надо поработать самому. Ты вполне заслужил это. И помни: если тебе понадобится моя помощь…

— Спасибо.

В старые времена о каком-либо событии или известии, которое надлежало знать всем, жителей селения оповещал глашатай.

Верхом на коне, важный и неприступный, неторопливо ехал он по пыльной улице и зычным голосом выкрикивал в сотый раз: «Слушайте, люди аула! Слушай-те-е, люди аула! Не говорите потом, что не слышали-и-и!»

Теперь должность глашатая была упразднена, и нехитрые обязанности его нес сельский исполнитель. По традиции он тоже разъезжал на коне, но не вопил на весь аул, а постукивал палкой в ворота очередного дома и сообщал каждому то, что следовало. Старики покачивали головами, с прискорбием сетуя, что былое мастерство аульного крикуна пошло на убыль, и скоро исчезнет совсем.

В тот день, когда опергруппа Денгизова выехала в Орюрт, все жители этого небольшого аула от мала до велика собрались на так называемый общий сход, который созывался обычно в просторном дворе сельсовета.

Деревянная веранда небольшого саманного домика, в котором размещался Орюртский сельсовет, служила трибуной для тех, кто держал речь. Слушатели стояли вокруг Впереди — самые уважаемые старики, сзади — старшие мужчины — главы семейств, а потом уже — молодежь. Мальчишки, как всегда и везде, на любых сборищах, торчали на заборах и ветвях чахлых тополей, обступавших с трех сторон двор сельсовета.

Собралось сегодня около ста человек — почти все мужское население Орюрта, не считая ребятишек. Вопрос решался серьезный: как уберечь артельных и других лошадей от разразившейся в округе эпидемии сапа.

На покосившейся веранде сельсовета стояли: сам председатель, заведующий конефермой, бухгалтер и городское начальство — инструктор крайисполкома и главный эпидемиолог, высокая полная женщина в роговых очках.

Председатель переводил то, что она говорила, на ингушский язык.

Горцы слушали внимательно, стараясь не пропустить ни одного слова. Мальчишки замерли на своих насестах. Дело было нешуточное: позавчера пала лошадь у одной вдовы, сегодня подозрительно подгибались ноги у водовозной кобылы. Правда, накануне женщина-доктор колола всех колхозных коней какой-то диковинной иголкой, надетой на маленький стаканчик, и уверяла, будто это предохранит их от болезни. Старики недоверчиво косились на хитроумный стаканчик с иглой, из которой брызгала прозрачная жидкость, и решали про себя мудреную задачу: приводить к русской лекарке своих собственных коней или положиться на милость аллаха.

То, что женщина рассказывала сейчас, было и вовсе диковиной. Будто бы болезнь сидит у коня в крови и разносят ее не видимые глазом козявки, называемые бациллами.

Под конец доктор сказала, что сегодня все единоличники должны привести своих животных во двор сельсовета, где им сделают прививки.

Не успела толпа как следует пошуметь, повздыхать и подумать, вести или нет своих лошадок, куда велено, как к перилам веранды подошел председатель и сказал, что вопрос этот «обсуждению не подлежит»: до полудня все лошади должны находиться во дворе сельсовета.

Кто-то из собравшихся поднял руку.

— Говори, — кивнул председатель.