ПРОТОПОПИЦА (Поэма)[343]
Виждь, слушателю: необходимая
наша беда, невозможно ее миновать.
Протопоп Аввакум
I
Наших прадедов Бог по-иному ковал,Отливал без единой без трещины, —Видно, лучший металл Он для этого брал,Но их целостность нам не завещана.
И потомки — не медь и железо, а жестьВ тусклой ржавчине века угрюмого,И не в сотый ли раз я берусь перечестьСтарый том «Жития» Аввакумова.
Чу, на диких холмах человеческий топ —Полк стрелецкий к ночлегу торопится.За стрельцами бредет Аввакум-протопопС ясноглазой своей протопопицей.
За двухперстье, за речь, как великий укор,За переченье Никону тяжкоеУгодил протопоп под начал и надзорВоеводы боярина Пашкова.
Тот — царева рука, что и дальше ДаурИз кремлевской палаты протянута,Ей подай серебра, драгоценнейших шкур,Ей и сила, и воля дана на то!
Край и глух, край и дик. С отощалым стрельцомЛишь грозою да боем управиться,И еще протопоп укоряет крестом,Баламутит, сосет, как пиявица.
Для чего накликать и пророчить беду,Коль и так над полком точно зарево?Может, поп-то и прав, и гореть нам в аду,Воля Божья, а власть государева!
Заморить бы попа, раздавить, как клопа, —Вот как гневом утроба распарена!И не знает Пашков: он — ярмо для попаИли тот для него, для боярина!
Как скала протопоп. Хоть опять и опятьВоевода грозил и наказывал,Но ульстить, но унять, под себя ли подмятьНевозможно сего огнеглазого!
Воевода в возке. Чтобы нарту волочь,Протопоп с протопопицей пешие.Растревожил буран азиатскую ночь,Даже звезды ее не утешили!
II
От родного села и до царских палат,И от них до тюремной до ямины, —Не единым ли он устремленьем крылат,Обличенья его не из пламени ли?
И топили его, и палили в него,И под угол бросали избитого,И сгорит протопоп в купине огневой,И Россию костер опалит его.
Всю великую Русь от гранитных твердыньСоловецкого края до Каспия,Где журчащую в жизнь из праотческих скрыньВеру древнюю, русскую распяли!
Жил как все протопоп: в духоте, в маяте,В темноте — под тяглом да под приставом,Но порадоваться он умел красоте,Усмехался над дурнем неистовым.
Был он смел и умен. И писателем былБеспощадным для гнили и нечисти, —Огневое перо он себе раздобылБез указок риторики греческой.
Он что крепость стоит. Неприступна онаДля упрямого вражьего норова…У бесстрашного есть Аввакума жена,Сирота из сельца из Григорова.
III
Вот бредет она в ряд с огнепальным попом,Опоясана лямкою конскою…Через двести годов этим самым путемПолетят Трубецкая с Волконскою.
Только Марковне злей, непосильнее путь —В женском сердце что горечи копится!Не от лямки одной надрывается грудь,И насилу бредет протопопица.
Горя долю свою выпьет полно она,До той ямы подземной, что в Мезени,Но тебя, протопоп, не оставит жена,Будь ты в лямке, в битье ли, в болезни ли.
Не от лямки отстать, за супруга ли стать —Вот тоска, и забота привычная.Только сила не та, только ветер опятьОпрокинул тебя, горемычная!
И за годы невзгод раз лишь сердце зашлось,Что-то тут его сжать помешало ей, —Протопопу лишь раз от жены довелосьСлышать робкую женскую жалобу.
И сказала она в той трущобе без троп(Плач ресницы льдяные разламывал):«Долго ль муки сея будет нам, протопоп?»И в ответ он: «До смерти до самыя!»
Не сурово сказал, со слезами сказал,Ибо ведал, что ноша та — крестная,И склонился поднять, и встречались глазаИх двоих в ту минуту чудесную.
Всё жена поняла и сказала: «Добро!Побредем, знать, Петрович, не сетуя».Ах, как жжет, как горит протопопа перо,Повествуя из ямы про это вот.
И впряглися опять, чтобы нарту волочь;Ночь утихла и, звездная, ярка вновь.Всё свое серебро сеет синяя ночьТебе под ноги, милая Марковна!
IV
Афанасий Пашков сед, велик, как морскойТот медведь, что на севере водится.А разгневается — так он в гневе такой,Что храни, упаси Богородица!
Сын его Еремей (и того бородаВ серебре, но отцу — почитание) —Тот гораздо умен, не шумит никогда,Обо всем его думка заранее.
И в Мунгальскую степь отправляет ПашковЕремея с задачей военною.Что-то сына там ждет? И на всё он готов,Чтоб проникнуть за даль сокровенную.
Воевода шамана потребовал в стан,Сел, индейским раздувшимся кочетом,И, на бубне играв, тот проклятый шаман,Покрутившись, победу пророчит им.
Рад-доволен Пашков, и стрельцам приказалОн к победе сбираться да строиться,Но из хлевины всё протопоп услыхалИ, в обиде за русскую Троицу,Пред людьми он предстал, он крестом потрясалИ кричал, что ничто не устроится:
«Да не сможете вы возвратитеся вспять:Только смерть — ни победы, ни славы вам!Да не сбудется днесь, обреченная рать,Предсказание, данное дьяволом!»
Напугал протопоп зашумевших стрельцов,И нейдется на дело им трудное…Как тогда не убил протопопа Пашков,Уж доподлинно чудо-пречудное!
V
И сбываются все протопопа слова:Еремей лишь сам-друг возвращается.Воевода Пашков разъяреннее льва,Палачами ж огонь разжигается.
От огня же того у него не живут,Для гортани не олово ль топится?Вот уже палачи за строптивцем бегут,И бледней полотна протопопица…
…Вера прадедов сих, что утрачена днесь,Та, которой так жадно завидую,Что на небе всему воздаяние есть,Что награда идет за обидою.
Что уж всё рассудил благодатный Исус,Кормчий праведных, парус кораблика…И уже на губах Аввакумовых вкусБесподобного райского яблока.
И готов протопоп: не само ли емуВ рот-де Царство Небесное валится?Женихом он пойдет к палачу своему,Под топленый свинец ли, под палицу ль!
Ибо знает: за краткий страдания срок,За кровавую смерти испарину,За откушенный перст, за прорубленный бок —Будут райские кущи подарены.
Жаль жену и детей, но за подвиг егоИ семейство у Господа в почести,И он ждет палачей, не боясь ничего,В исступлении древле-пророческом.
В сердце Марковны нет этой воли литой —Вся в слезах, опустилися рученьки:Пусть не примет супруг высшей славы святой,Лишь бы только не вышел он в мученики!
Женской любящею, истомленной душойРвется, ищет спасения милому,Просит только о том, чтобы Бог подошелИ несчастье из жизни их выломал.
И услышал Господь: воротил ЕремейПалачей, заступиться торопится.Сколько яростных дней, сколько страшных ночейТы осилила, протопопица!
VI
В сумасшедшей Москве перемены опять,Мчит гонец, подгоняемый вьюгою.Из далеких Даур возвращается вспятьАввакум с ясноглазой супругою.
И над долей его свет забрезжил иной —Разгорается слава, что зарево:Здесь встречают его умиленной слезой,Там обласкивают и одаривают.
Отдохнуть бы теперь от битья да от троп,На которых под лямкою падали,Но замолк, но затих, заскучал протопоп,И суровые брови запрядали.
И от Марковны та не укрылась тоска,И, когда он молчал да раздумывал,Подошедшей ея опустилась рукаНа большое плечо Аввакумово.
И с опрятством к нему приступила жена,Как ладейка к утесу причалила…Наклоняясь к челу, вопросила она:«Господине, почто опечалился?»
Тяжким взглядом своим отстраняя, гоня,Горько вымолвил другу он нежному:«Что, жена, сотворю? Вы связали меня…Не стоять мне за веру по-прежнему!»
Отшатнулась жена: не одним ли путемЧерез дебри Пашковские хожено?Отставала ль она, не была ли при немЕжечасно, как другу положено?
«Боже милостливый! — ужаснулась она. —Что такое ты вымолишь, выискал?..»И молчал протопоп. И была тишинаВ их избе, где ребенок попискивал.
И сказала жена, и супругу своюПротопоп не узнал на мгновение:«Аз ти вместе с детьми ныне волю даюИ на подвиг благословение!»
И шагнула вперед, и уже не дрожитЕе голос струною натянутый:«Если ж Бог разлучит, так о нас не тужи,Лишь в молитвах своих не запамятуй!»
И умолкла она. И в волненьи таком,Что душа и пылала, и таяла,Протопоп Аввакум бил супруге челом,И супруга, подняв, обняла его.
VII
И была эта ночь как руля поворотДля их лодочки легкой двухвесельной:С успокоенных вод в новый водоворотОн стремительно вновь перебросил их.
Над тюрьмой земляной крыши белый сугроб,На оконце ржавеют железины:Закопали тебя, Аввакум-протопоп,В Пустозерске, а Марковну — в Мезени.
Худ и наг протопоп, и его бородаСеребром заструилась до пояса,Но могучей спины не сгибают года,И не может душа успокоиться.
Он склонен над столом, и пера остриеСлово к слову находит точеное.У руки же его, там, где тень от нее,Мышка бегает прирученная.
«Божья тварь!» — и тепло заструили глазаНа комочек на этот на бархатный…Полюбила тебя не за этот ли заСветлый взгляд горемычная Марковна?
За уменье понять, улыбнуться светло,Пожалеть неуемного ворога,И за это любви золотое теплоЗаплатила подружие дорого.
Оторвали тебя, да и сам отошел, —Отстранило служение раннее, —И хоть пишешь письмо, и письмо хорошо,Но выходит оно как послание.
И Петровича нет меж священных цитат:Что ни слово — опять поучение,Ибо ведаешь ты, что становишься свят,Что письмо — как Апостола чтение!..
Облегчения нет от такого письма,Сердце чахнет и в горечи варится.Одиночество жжет. Опускает тюрьмаНавсегда свою кровлю над старицей.
—
В Пустозерске ж глухом дымовые столбыПоднялися в весеннем безветрии…Не ушел протопоп от высокой судьбы,Вознесен на пылающий жертвенник!
Зашипело смолье, и в рассветную рань,Сквозь огонь, в дымовые отверстия —То лицо, то брада, то воздетая длань,Исповедующая двухперстие.
Харбин, 1938-1939
КАК ОНИ ПОЛАДИЛИ
