Алеково «should have been buying» – влияние школы? А у Ани из школы: путает lay и lie. (Очень распространённая в Америке и в Австралии ошибка, М. утверждает, до 90 % американцев сейчас говорят неправильно). Видимо, усвоила от кого-то в школе.
На занятии по русскому языку в русской школе. Дети читают. Странное: дети в основном из русских семей, но, как и в Пренцлауэр Берге (где в основном смешанные семьи), говорят по-русски с акцентом. Не отличают л и ль («челёвек», «всплеснуля», «принесля», «гляз», «лёжка»), произносят и вместо ы («на побивку», «син», «грозний»), произносят мягкие согласные с призвуком й («трйяпок», «на деревйе», «живйет»). Ж мягкое (жираф, жизнь, широкий) – обратное влияние грамоты на произношение? Можно бы ожидать, что и вообще говорят так, как читают (дорожного, солдат, сегодня – без редукции гласных, с г вместо в), но этого всё же не происходит.
Закончили с детьми чтение «Читарика-Смешарика». Наконец-то… Главки раза в 2–3 длиннее, чем может осилить ребёнок 5-ти лет. Дидактическое задание часто побеждает художественное: фабула сама по себе не интересна, интрига затухает, уступая место учёбе. Странные пропорции разминок и текстов. Бесконечные разминки отвлекают от сюжета, самоцельны, читать их не хочется – потому и пользы от них нет. Ближе к концу рядом с тренировками ради тренировок вдруг являются длиннющие тексты для самостоятельного чтения – то есть со слишком элементарным соседствует едва посильное для ребёнка. Если всё задумано для более старших, то зачем нужны «разминки», они ведь адресованы тем, кто не умеет или только учится читать? Алек, как всегда, – индикатор меры интересного в книжке. Продвигались по «Читарику» с трудом, завлечь в чтение (даже не увлечь…) становилось всё труднее, несмотря на то, что в конце уже просто выбирала более-менее интересные места… Жаль: были ведь любопытные находки. Видимо, коммерческий принцип вынуждает авторов работать быстро и, как следствие, небрежно.
Что-то читать нужно (хотя бы для того, чтобы скорость чтения увеличилась) – мы снова перешли на «загадочные записки». Теперь они должны стимулировать самостоятельное сочинительство (этим будем заниматься в «русской группе»). Времени придумывать что-то серьёзное не было – просто разбросала клочки послания от «зай…» (Алек предположил, что это Grüni, то есть Rabbit-Hood, Аня – что Lucy, обоих зайцев давно уже не видно, затерялись где-то.) Прочитали вопль о помощи (просьбу спасти от колдуна) – и сразу же начали фантазировать, что́ спасателям надо взять с собой. Сначала детям приходили в голову банальности вроде верёвки или мешка, чтоб колдуна связать и поймать. (Ни пистолет, ни лук брать не захотели! пожалели злого волшебника?) Отобрали полезных помощников. Пришлось усложнить задачу: а как найти колдуна? Аня предложила пригласить лошадку, Алек – собаку, чтоб взяли след зайчика-жертвы. А что если колдун умеет становиться невидимкой? Алек предложил взять водяной пистолет и стрелять в воздух: капли повиснут на одежде, невидимку заметим. Подумали – решили взять порошок: он обрисует контуры невидимого тела.
Странное. Аня за ужином вдруг спросила М.: «Do you understand Russian?» (Не обращала внимания на попытки М. не только понимать, но и говорить по-русски?! Или просто сомневается в объёме языковых знаний?) И попыталась проверять-учить: «Can you say чашка?» – «Чашка» – «That’s cup. Can you say зелёный?» – «Зелёный.» – «That’s green!» И дальше в том же духе со словами очки, глаз… Алек сунулся внести свою лепту: «Глазы!» – М. не без злорадства поправил: «Глаза!» Однако на слове «ложка» и М. попался: произнёс ж звонко. Аня торжествовала: наконец-то смогла реализовать желание поучить папу…
Уже второй раз: спрашиваем, кто лучше всех учится в школе, – Алек отвечает (на полном серьёзе), что он; Аня подтверждает.
На другой день. Зайчик прислал записку: колдун подслушал наши разговоры и решил превратиться в… (конец записки не нашли). Алек сразу же придумал ответный ход: заслать в лагерь противника… лазутчика (слово предложила я, выслушав описание того, чем маленький синий монстр из шоколадного яйца должен будет заниматься). Хотели писать друг другу, чтоб нельзя было подслушать, что́ мы планируем; но это сложно, в итоге просто перешёптывались. Предложение Алека: он берёт с собой синюю птицу, она будет клевать всё вокруг, то одно, то другое: проверять, не колдун ли это (если колдун, он вскрикнет от боли). Аня, застеснявшись, предложила смешное: она, мол, пройдётся, колдун… в неё влюбится. Если он превратился в камень, камень покатится вслед за Аней, тут-то колдуна и поймаем. Алек усовершенствовал: смастерим принцессу, раскрасим, колдун влюбится… и т. д.
Кстати, о синей птице. Алек назвал её «он», я попробовала поправить, но он настаивал: «А я хочу, чтобы это был он», – т. е. хочет птицу-мальчика. Ничего не возразишь – а путаница усугубляется.
Алек нашёл «Свинозавра» М. Яснова, не мог оторваться, листал, читал и смеялся, пока не устал. Пробовали и сами называть фантастических существ-мутантов (полслова + полслова). Аня выдумывает новые слова быстрее, пришлось её удерживать, чтоб дать Алеку возможность думать. (Вот и опять приходится искусственно задерживать её рост: занять её некому, М. работает.)
Попробовала новый «метод» завлекания в чтение. Писала бэби-слова детей – предложила угадывать, что это, и писать слова правильные. Алек почти сразу учуял, что его обучают, и – отказался! «Я думал, это будут рассказы, как тот, где бэби плакал, а это занятия!» Аня же увлеклась и занималась с воодушевлением. Повод для… расстройства: ведь как раз с Аней и заниматься не надо: она читает уже довольно быстро, главное, сама ищет, что почитать (листает книжки, как только увидит что-то написанное большим шрифтом – прочитывает). И, подспудно, ощущение, что мой настрой несправедлив по отношению к Ане. Разве что не останавливаем её, дожидаясь, пока брат догонит… (Но это уж был бы полный абсурд; всё равно, что тушить свечку ИЗ-ЗА того, что лампочка не светится, что-то вроде того.)
Алековы проблемы с родом, «А что это для?» – приводят в отчаяние: удерживаются! Попробовали упражняться («спорить»: «Я решила…» – «А я решил…»). Как и раньше: во время «тренировок» ошибки практически исчезают! (Только в возвратных глаголах путается, не слишком хорошо усвоил, как образуются формы.) Опять говорит замедленно (правда, в целом правильно – правильное спряжение, синтаксис).
Играли в рифмы – без особых находок; раньше рифмы были интереснее; неужели «творческий» запал и потенциал иссякли?
В школе пару дней назад: Алек не исполняет или не сразу исполняет требования, разрушил сделанные другими поделки. Он молчал, поспешили его наказать (сняли с «выставки» в коридоре его картины). Когда он, наконец, разговорился, выяснились меняющие дело детали: одну игрушку испортил не он, другую хотел поправить – она развалилась неожиданно; взрослые, кому попытался рассказать о проблемах, не поняли или времени не имели разобраться. Подошла к К. Б. поговорить – «Он такой чувствительный» (не больше, чем другой ребёнок, с которым поступили несправедливо). Вдруг выяснилось, что Алек «опять» (!) плакал в уголке. По дороге домой расспросила – оказалось: плакал оттого, что отставал от других детей, потому что не понял задание, – а никто из взрослых, опять-таки, не нашёл времени расспросить и разъяснить (и это в маленьком классе!). Малыша-дошкольника (по старым меркам) упрекают в нежелании учиться – а он на самом деле старается, да ещё и расстраивается оттого, что не всё получается! Мы толкуем об индивидуальном подходе (что бы такое выдумать, чтоб ребёнок захотел учиться?) – а всё так просто, ничего сверхординарного не надо, никакого даже особого «интереса» к заданиям, только немножко внимания и справедливости!
Вот как это действует: похвалила – Алек на одном дыхании «прошёл» «От-точки-к-точке-алфавит» («Dot-to-dot Alphabet»): соединил точки на 64 страницах! Старался (и перестарался: сделал много ошибок, теперь потихоньку исправляем).
М., провожая детей в школу, рассказывал историю о том, как бритты восстали против римлян, и о знаменитой битве между теми и другими (бритты проиграли её, потому что, отступая, наткнулись на собственный лагерь). Алек, как всегда, плёлся далеко позади и как будто пропустил историю мимо ушей. Но на пути домой вдруг спросил: почему Баудека (Виктория) сделала такую нелепую ошибку: взяла семьи солдат в поход? Одно из двух: или Аня пересказала ему услышанное (но когда?), или он всё же каким-то чудом (на значительном удалении!) воспринял историю. Но тогда приходится усомниться в правоте Биддалфа, который пишет: мальчики так быстро растут, что их слуховые трубы отстают в росте, так что мальчики действительно не слышат многого, что им говорят родители! Всё они слышат, когда хотят. (У них, наверное, быстрее всего растут фильтры в ушах, отсеивающие «ненужное»…)
