Впервые за все время путешествия он упал духом. Он чувствовал это сам. И в то же время Рындин хорошо знал, что этого никак нельзя было показывать. Он старался быть бодрым, даже пробовал, силился шутить. Николай Петрович отвечал, когда к нему обращались, спрашивал о чем-то сам. Но это не был тот бодрый Рындин, который до сих пор заряжал всех верой и уверенностью в успехе. Потеря чудесного товарища и помощника, унесенного гигантской стрекозой, выбила Николая Петровича из колеи, сильно повлияла на него.
Он хотел, он горячо желал, чтобы Борис Гуро спасся. Самую мысль о его гибели Рындин отгонял от себя. Но он, всегда трезвый и вдумчивый, хорошо понимал, как мало шансов было за то, что им доведется еще раз увидеть Бориса. Он не останавливал Василия, он сам с надеждой прислушивался к его вызовам. Минутами он не менее горячо, чем Василий, верил, что Гуро слышит; верил, что охотник поспешает к ракетному кораблю в направлении, которое указывает ему радио. Но это было только минутами.
Вот и сейчас — как завидовал старый академик этому юноше с его неисчерпаемой верой в возвращение Гуро! Стоило лишь прислушаться, как произносит Василий эти слова, как смотрел он в окно на знакомый ему пейзаж. Василий верил в возвращение Гуро, что бы там ни было. Опять и опять он повторял:
— Мы поджидаем вас, товарищ Гуро. Спешите, потому что мы очень тревожимся за вас!..
В тысячный, в десятитысячный раз юноша повторял эти слова, а глаза его неотрывно следили через окно за близким горизонтом, на котором вырисовывались скалы ущелья. Он следил за каждым кустом, словно ожидая появления Гуро. Василий был уверен: вот еще минута, две, три — и Гуро выйдет из-за кустов. Ведь именно в этом направлении понесла его стрекоза. Только бы не помешали сумерки, только бы успеть до ночи. Счастье, что день на Венере такой длинный!..
Николай Петрович огорченно покачал головой: можно было лишь уважать в юноше такую любовь к товарищу, такую уверенность в его силах, в его благополучное возвращение. И опять он подумал: какая чудесная пора — юность! Как она горяча, как непоколебима! И как жаль, что он, Рындин, не может быть таким, как Василий. Он не может быть человеком одних эмоций. Он должен смотреть на вещи трезво. И, чтобы доказать это, он бросит сейчас это безнадежное ожидание, он пойдет в склады. Нужно работать, черт побери, нужно что-то делать, чтобы забыться, чтобы не стояла перед глазами дорогая и такая далекая фигура Бориса.
Рындин уже повернулся, чтобы выйти из каюты, как вдруг услышал за собою громкий возбужденный возглас Василия:
— Вот! Вон он! Идет!
Николай Петрович не успел ничего спросить, как Василий уже выскочил за двери. Слышно было, как быстро пробежал он по коридору. Затем стукнул внешний люк, и стало тихо.
Схватившись рукой за грудь, где бешено стучало сердце, готовое вот-вот выпрыгнуть, Николай Петрович подошел к окну. Он боялся верить, чтобы не разочароваться. Ведь нет ничего горче, чем неожиданно разбитая радость!..
Вот он, близкий пейзаж ущелья. Ничего не видно. Может быть — это лишь почудилось Василию? Мальчик слишком долго сидел у окна, он утомился, он изнервничался вконец, ему примерещилось?.. А сердце все еще стучало, глаза асе еще всматривались в каждый куст, с горячим желанием увидеть знакомую фигуру.
— Нужно успокоиться. Я слишком волнуюсь, — подумал Николай Петрович. Но оторваться от окна он не мог. Ведь Василий видел, видел охотника, сумасшедший Василий побежал навстречу охотнику, даже не надев скафандра… он впервые не выполнил категорического приказа командира корабля. Но — что же он увидел? Ничего, ничего нет за окном…
И вдруг Николай Петрович без сил упал в кресло, стоявшее у окна. Ноги его дрожали, он радостно смеялся и чувствовал, как из глаз его бегут, смачивая усы, горячие слезы радости.
Там, далеко, где уже смеркалось, на высоком гребне ущелья, — он заметил наконец маленькую фигурку. Да, да, это был человек в скафандре, человек в шлеме, это был Гуро. Борис возвращается, это он, он идет к ракетному кораблю живой, он спасен!..
Слезы катились по щекам Николая Петровича — и он забывал вытирать их. Борис возвращается, летучий хищник не причинил ему вреда, Борис спасся… Да разве можно было сомневаться в этом? Разве Николай Петрович хотя бы на минуту терял веру в возвращение Бориса, такого отважного, такого смелого и решительного Бориса?
Однако — почему он шатается? Почему он не идет ровно? Он почти падает… Так утомился?..
Николай Петрович догадался: охотнику не хватает кислорода в его резервуарах. Он задыхается, задыхается Борис, уже совсем почти возвратившийся домой. Ужас, безумие — задохнуться за несколько сот метров от корабля, от товарищей!..
Вцепившись руками в раму окна, Рындин видел, как Гуро упал. Он упал на склоне и едва удержался, чтоб не покатиться вниз. По-видимому, он был почти в обмороке. Ноги его спотыкались, как у пьяного. Руки его цеплялись за камни. Вот он сел, опираясь руками о землю. Старается подняться… опять падает… его шлем качается сбоку на бок, словно у Гуро не хватает силы даже сидеть.
— Он задыхается, задыхается!.. Вадим! Василий!..
Снизу медленно (или, может быть, это только отсюда казалось, что медленно) поднимался к Гуро Василий. Юноша был без скафандра. Он спешил, он карабкался на крутой склон, чтобы сберечь время, не расходовать его на обходный путь, где не было так круто. А еще ниже поднимался вдогонку Василию Сокол — в скафандре и в шлеме.
Успеют ли они? Гуро задохнется, пока они приблизятся к нему и принесут его в ракету…
Гуро упал опять. Нет, поднимается. Опирается на руки. Голова его склонилась. Он уже не шел, он полз, полз на четвереньках к большой скале. Еще через полминуты он был возле нее, сел, оперся на нее спиной. Неверными движениями начал снимать с себя шлем. Что это значит?..
— Так, так, Борис! — прошептал Николай Петрович. — Даже углекислотный воздух Венеры будет сейчас лучше для вас, чем ядовитые газы внутри шлема…
От Василия до Гуро оставалась не больше, чем метров двести. Правда, эти двести метров приходились как раз на крутизну.
Гуро, наконец, снял шлем. Он положил его около себя и глубоко вдохнул воздух широко открытым ртом. Он видел приближавшуюся к нему помощь. Он обессиленно махнул рукой навстречу Василию. Казалось, он что-то хотел крикнуть, но видно было, что у него не хватает силы. Вот он поднялся, взял шлем в руку и опять двинулся вниз. Он все еще шатался, он хватался свободной рукой за скалу, но пошел.
Василий что-то кричал ему снизу, махал рукой. Гуро не отвечал.
— Скорее, скорее, Василий… — шептал Николай Петрович.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
