— Мы ожидаем вас, товарищ Гуро, спешите!.. Пеленгируйте нас все время, пеленгируйте!..
Вперед! Кажется, все так, как нужно. Голос Василия слышно так лучше всего. Ошибки быть не может.
Чащи смыкались плотным кольцом вокруг человека в скафандре, дикие растения преграждали ему путь, насекомые с жужжанием пролетали сзади него, стараясь обратить на себя внимание. Папоротники путались между ногами, мешали идти. Но Гуро шел вперед и вперед, ни на что не обращая внимания.
Он спешил. Все мысли его были направлены на голос Василия, он следил за его беспокойными интонациями, он шел вперед.
И только раз за полчаса он остановился. Он увидел ту самую сине-красную бабочку, которая прилетала к нему вовремя того сумасшествия. Бабочка летела перед ним несколько минут, затем опять села на лист папоротника. И на этот раз Гуро свернул со своего пути, чтобы не испугать свою знакомую.
— Будь здорова, милая! Вряд ли мы еще встретимся с тобой, ты обо мне наверное не вспомнишь. А я о тебе и о твоих цветистых крыльях буду помнить всю жизнь, будь уверена. Потому что такие минуты не забываются. Всего!..
И размахивая кинжалом, Гуро двигался далее быстрой походкой, выбирая себе путь между папоротниками и стволами деревьев и все время прислушиваясь к беспокойному голосу Василия, который звал его и указывал ему дорогу.
Гуро спешил. Только бы хватило кислорода…
Лес казался бесконечным; да разве не был он таким и в действительности? В этом Гуро убедился еще тогда, когда летел над ним в когтях гигантской стрекозы. Сколько километров он пролетел над необозримыми девственными зарослями?..
Лес надвинулся на охотника со всех сторон, лес смотрел на него тысячами глаз своих невидимых обитателей, лес был полон неожиданностей и тайн, подстерегавших человека, преграждавших ему путь, затруднявших, задерживавших его на каждом шагу.
Большие деревья, увенчанные буйными зелеными шапками листьев, сами по себе не очень мешали Гуро. Он легко обходил их, все время проверяя направление, которое указывал ему голос Василия. Но часто лес воздвигал перед охотником настоящие заграждения. Цепкие ползучие растения переплетались сложным кружевом, сотканным из живых крепких канатов. Они свисали с огромных деревьев, перекидывались с одного на другое, перепутывались… Такие преграды тянулись на сотни метров, превращаясь в сплошную непролазную стену. Обходить их было бы слишком долго, и охотнику приходилось разыскивать скрытые под большими толстыми листьями лазейки, перерубать тонкие растения своим кинжалом, ужом пролезать сквозь узкие проходы, чтобы через несколько минут очутиться перед новой такой же преградой.
Гуро то поднимался на крутые холмы, на которых гордо высились прекрасные пальмы и кипарисы, то с трудом передвигался по вязким трясинам, засасывавшим ноги и словно обувавшим их в свинцовые сапоги…
Вот путь ему преградило неширокое, но длинное озеро. В нем была жизнь. Какие-то диковинные твари то и дело вспрыгивали из мутной воды в погоне одна за другой, опять погружались в воду, барахтались в ней. Вот плывет огромный черный жук; за ним тянется длинный желтоватый хвост, поднятый вверх и заканчивающийся кривым жалом, как у скорпиона. Вот зеленая жаба величиной с человеческую голову… Но вместо широкого жабьего рта — у жабы твердый клюв между большими круглыми глазами.
Коричневая гадина с маленькими ножками и большим, высоким гребнем, извиваясь, выпрыгнула на поверхность и стрелой упала на зеленую жабу. Она обвила ее широкую шею и в ту же секунду ужалила в спину. Жаба с визгом перевернулась на спину, дрыгая лапами…
Гуро на минуту даже забыл, что у него нет времени для наблюдений. Он спохватился: нельзя, ни на миг нельзя задерживаться! Но как пройти дальше? Обходить кругом?.. Это потребовало бы слишком много времени. Попробовать перейти озеро вброд?.. А все эти твари?.. Ведь они могут напасть…
— Ну, пусть попробуют!..
Охотник смело вошел в воду и двинулся вперед. Вода поднималась все выше. Вот она уже доходит до талии, до груди… Но еще несколько шагов — и дно опять начало подниматься.
— Товарищ Гуро, мы ждем вас! Спешите, товарищ Гуро, мы очень беспокоимся, что у вас не хватит кислорода… — напоминает охотнику взволнованный голос Василия.
Да, только бы хватило кислорода!..
ЕГО ПЛАН
— Мальчик не хочет отходить от микрофона, Николай Петрович. Говорит: я еще могу подежурить. Так и поел, не отходя от микрофона. И вот опять сидит.
Сокол указал рукой на Василия. Рындин только отмахнулся:
— Пусть дежурит, это все-таки дает какую-то иллюзию помощи Борису. Когда я слышу этот голос, мне кажется, что Борис еще может вернуться. Словно бы какая-то связь с ним. Хотя я почти уверен, что это только иллюзия, но… мне думается: если Василий замолчит, то…
Он бессильно опустил голову. И столько страдания было в его словах, что Сокол не нашел ответа. Он молча надел скафандр и вышел: так или иначе, времени терять было нельзя. Наилучший способ забыть про горе — это работать. Сокол хорошо помнил это правило.
А работы было еще много. Правда, запасы инфрарадия были уже сделаны. Однако, ультразолота — потому что найденный Соколом металл был именно ультразолотом, — было еще мало. Геолог только начал приносить в ракету первые самородки.
Залежи ультразолота, как определил Сокол, были очень значительны. Скала, которая расселась от взрыва гранаты, раскрыла богатейшее гнездо. Словно кто нарочно приготовил здесь огромное количество самородков ультразолота. Гнездо это было длинное, оно исчезало дальше под скалой. Сокол собрал все самородки, оказавшиеся снаружи, и теперь готовил щель, чтобы подорвать скалу дальше. Тогда останется только собирать самородки, выбивая их из породы киркой или лопатой.
Василий сидел у окна каюты. Перед ним, прикрепленный к раме, висел микрофон. Вот уже шесть часов подряд юноша повторял свои призывы к Гуро. Слышал ли его охотник? Василий твердо верил в это. Иначе не могло быть. Он, Василий, поможет Гуро найти путь к ракете. И юноша не отходил от микрофона, он не хотел позволить никому занять его место,
— Товарищ Гуро уже привык к моему голосу. Не нужно, не нужно, я посижу еще, я выдержу, — отвечал он товарищам.
Николай Петрович хмуро работал, приводя в порядок склад для ультразолота. Старый академик механически, как машина, переставлял ящики, освобождал место, складывая первые самородки. Но все это он делал безжизненно, вяло, неэнергично.
Впервые за все время путешествия он упал духом. Он чувствовал это сам. И в то же время Рындин хорошо знал, что этого никак нельзя было показывать. Он старался быть бодрым, даже пробовал, силился шутить. Николай Петрович отвечал, когда к нему обращались, спрашивал о чем-то сам. Но это не был тот бодрый Рындин, который до сих пор заряжал всех верой и уверенностью в успехе. Потеря чудесного товарища и помощника, унесенного гигантской стрекозой, выбила Николая Петровича из колеи, сильно повлияла на него.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
