– Клиент не выскочит в окно?
– Исключается. На окнах решетки.
Зашумели водяные струи, хлынули в перламутровое ложе ванны. Салудо поглядел на бар, подумал, вернулся в комнату, прихватил бутылку с рюмкой, отнес в свой комфортабельный санузел. Поглядел, как льется вода, вышел в прихожую, взял мобильник.
– Звонит Ичкерову, но связь также блокирована, – прокомментировал Джинн.
Альберт с недовольным видом отбросил трубку, пробормотал: «Где его носит, идиота хренова…» – и прочно переместился в ванную. Налил и выпил рюмку и, испуская блаженные вздохи, полез в бурлящий водоворот. Покрутился так и этак под ласковыми струйками, лег на спину, вытянул ноги, закрыл глаза. Мирный отдых после приятных трудов, мирный человек, овеянный крылами счастья и успеха… Кто-то ему бы позавидовал, его шикарной ванне, обоям с тиграми и фирменному коньяку – кто-то, но только не я. Мене, мене, текел, упарсин…[53]
Тело Альберта внезапно выгнулось, он стиснул бортик ванны, захрипел, хватая воздух широко раскрытым ртом, но через мгновение мышцы обмякли, пальцы разжались, и в рот потоком хлынула вода. Если не считать голливудских фильмов и фульриков-мочиловок, я никогда не видел, как приходит смерть – а было это зрелищем страшным, жутким, отвратительным… Там, в воде, был уже не человек, а просто груда мяса, поросшая в промежности и сверху волосами, с четырьмя конечностями, что колыхались безволь но туда-сюда. Ванна-джакузи исправно делала покойнику массаж. Затем что-то вспыхнуло, сверкнуло, раздался треск, и освещение погасло.
– Агрегат выведен из строя, – сообщил Джинн. – Тело можно извлечь, не опасаясь поражения током.
– Больше… больше не показывай мне этого… – выдавил я и ткнулся лбом в столешницу. Мерзкие призраки кружили надо мной – тысячи трупов расстрелянных и зарезанных, повешенных и утопленных, забитых камнями и палками, раздавленных, взорванных, сгоревших и замерзших… Казалось, они собрались сюда со всех материков и стран, со всех полей сражений и регионов катастроф, случившихся естественным путем, по злому умыслу или небрежности, из Чернобыля и Нью-Йорка, Москвы и Грозного, Афганистана и Крыма, Токио, Фриско, Сальвадора, Индонезии… Со всех упавших самолетов, подлодок, ушедших на дно, погибших кораблей, вагонов, пущенных под откос, окопов, перепаханных гусеницами… Я содрогнулся в беззвучном рыдании, прикусил губу и вдруг услышал голос Джинна:
– Твои параметры отклоняются от нормы. Помощь… тебе нужна помощь, Теплая Капля. Взгляни на экран.
Я поднял голову, встретился взглядом с Захрой и, словно пчела нектар, впитал ее улыбку.
* * *
Не знаю, как Джинн расправился с тезкой-банкиром и братцем-подполковником; не знаю и знать не хочу. Что же до прочих фигурантов, то больше я о них не слышал, однако уверен, что мой приказ был выполнен Джинном в точности. Керим, наверное, держит пивной ларек в Магадане, Пыж ваяет статуи колымского начальства, а Калиденко Михаил Георгич нянчит внуков и отводит душу на митингах КПРФ. Нет у меня и сомнений в том, что всех знакомцев тезки – тех, что проживали в краях аравийских – постигли маленькие неприятности: кого отставили от дела, кого объявили предателем и по закону шариата укоротили ровно на голову. Так ли, иначе, но мир избежал финансовых катаклизмов, и это на руку всем и каждому: одни продолжают свой джихад, другие – войны с террористами, а третьи качают нефть в умеренных количествах, дабы не падала цена за баррель.
Восьмого марта, утром, Бянус позвонил мне и сказал, что у сурабовой племянницы не тот менталитет, да и ноги, как выяснилось, кривые, а потому ей дадена отставка, но это ничего, это вовсе к лучшему, ибо он встретил девушку своей мечты, филологиню Людмилу, специалиста по глоссематике[54]. И в этот светлый праздник они осчастливят меня визитом, вместе с бутылкой кагора, так как Милочка крепкого не пьет, но это тоже ничего – такие недостатки изживаются временем и тренировкой. Готов ли я почистить серебро, достать крахмальные салфетки, украсить кошку бантиком и ждать гостей?
Я сообщил, что не готов, что я на это вечер абонирован и что заявка подана как на меня, так и на кошку, по каковой причине глоссематический конгресс придется отложить. Бянус хмыкнул, обозвал меня паршивым соутробцем, но признался, что соутробец у него один и он меня прощает. Затем, понизив голос, вымолвил:
– Ты. Серый, смотри… ты уж не ввязывайся в историю… зуб там за око или око за зуб… Алика не воскресишь, хоть по зубам кувалдой бей!
– Это верно, – согласился я.
– А кто же тебя абонировал? Не наша ли арабская принцесска?
– Скромность не позволяет мне упоминать имя дамы.
– Ну и леший с тобой! – Сашка помолчал, что-то соображая, пришел к каким-то тайным выводам, буркнул: – Одобрямс! – и бросил трубку.
Дама моя явилась в пятом часу, в синем платьице с серебряными блестками, нарядная, как маленькая королева. Выпила чаю с пирожным, поведала детсадовские новости, потискала Белладонну, и все бы хорошо, но я был не в том настроении, чтобы рассказывать сказки. Подарок, однако, приготовил, разыскав среди фульриков самый веселый мультфильм о приключениях Али Бабы. Мысль не просто увидеть сказку, а погрузиться в нее, очаровала Олюшку; пока я подгонял браслеты, она сидела не шелохнувшись, светясь и сияя в предвосхищении чудес. Дети так искренни, так не похожи на взрослых! Ее совсем не волновало, реален ли сказочный мир и как соотносится с нашей Вселенной, кто обитает в нем, фантомы или живые существа, и как она проникнет в пестрый хоровод компьютерных духов и обретет над ними власть. Чувства для нее были важней, чем здравый смысл, а приключения интереснее размышлений…
Если бы я мог вернуться в детство! Глупая мечта! Я был безнадежно взрослым, а к тому же еще и отмеченным проклятием – думать, анализировать, сопоставлять. Смотреть и ужасаться…
Больше не показывай мне этого, сказал я Джинну. Не показывай смерти, трупов, истерзанных тел, больных, страдающих неизлечимыми недугами, голодных, безумных, охваченных ужасом, уродов, дебилов и все остальное, что вызывает у человека страх и омерзение… Слабость, минутная слабость, и только! Те самые чувства, что иногда важнее разума… нет, не важнее – просто они затмевают разум, как тень луны, скрывающая солнце. Потом затмение проходит, и понимаешь, что должен – обязан! – смотреть на это. Мир переполнен насилием, и ничего не добьешься, если не видеть его, закрыть глаза и поселиться в башне из слоновой кости. Что свершишь хорошего, полезного, кого спасешь, кому поможешь? И за кого отомстишь?
Я глядел на Олюшку, повизгивавшую от восторга, и думал, что перспективы для мести неисчерпаемы. Столь велики и обширны, что от них кружилась голова! И мщение будет справедливым; Джинн – не судья и не коллегия присяжных, его вердикты безошибочны, как и назначенная кара… Впрочем, месть виновным не лучшее решение. Кара – результат исполненных преступных умыслов, а я бы мог их упредить, составив с помощью Джинна прогнозы и предприняв необходимые шаги. Возможно, не убивая потенциального преступника… Но если придется убить, то это к благу, к всеобщему благу, ибо спасет невинных – тысячи, миллионы людей! Спасет от ужасов войны, от голода, террора, геноцида, от честолюбия политиков и фанатичных камикадзе с бомбами! Спасет их от самих себя, ибо за ними будет приглядывать Великий и Неподкупный Полицейский…
Но эта идея мне быстро разонравилась. Я вовсе не презираю полицию и полицейских, однако Джинна я в этом качестве не представлял. Сдерживать и охранять, тащить и не пущать… Слишком мелко для Глобальной Цели; охрана, конечно, вещь полезная, но перспектив не открывает. А смысл – в этом! Деяния Джинна должны отворить какую-то дверь, еще закрытую для человечества, дать позитивный импульс цивилизации или хотя бы избавить ее от самых острых, казавшихся неразрешимыми противоречий. К примеру, от конфликтов, ведущих к религиозным войнам, насильственному дележу земель, несовместимости рас и народов, вдруг обнаруживших, что мир невелик и очень тесен. Так тесен, что выживает тот, кто лучше работает локтями и коленями…
