мотыгу и отправился полоть. К полудню так намахался мотыгой, что ударило в голову и тошнота подкатила к горлу. С трудом разогнув спину, сел на пригорок пожевать хлеба и плюнул: впереди саженей на восемьдесят шершавым лоснящимся бархатом зеленела еще не выполотая трава.
К вечеру, с трудом передвигая ноги, налитые гудящей болью, доплелся до двора. Хозяин встретил его у ворот. Не вставая с завалинки, спросил:
– Всю прополол?
– Осталась делянка.
– Экий ты, брат… Небось лодырничал либо спал, – досадливо буркнул он.
– Не спал я, – хмуро отозвался Федор, – всю за один день немыслимо прополоть.
– Иди, не разговаривай! Вдругорядь будешь так работать, так и жрать не получишь! Дармоед! – крикнул вслед уходившему Федору.
VI
Тягучей безрадостной чередой шли дни и недели. С утра до поздней ночи работал Федор не покладая рук. В праздничные дни хозяин нарочно приискивал какое-нибудь дело, лишь бы занять чем-нибудь время, лишь бы не был батрак его без работы.
Прошло два месяца. У Федора рубаха от пота не высыхала, выдабривался, думая, что хозяин к концу второго месяца уплатит за прожитое время. Но тот молчал, а у Федора совести не хватало спросить.
В конце второго месяца как-то вечером подошел Федор к Захару Денисовичу, сидевшему на крыльце, спросил:
– Хотел деньжат у вас попросить. Матери переслал бы…
Тот испуганно замахал руками:
– Какие там деньги сейчас! Что ты, брат, очумел, что ли?.. Вот помолотим хлеб, налог отдадим, тогда, может, и деньги будут!.. Ты их спервоначалу заработай!
– Обносился я, чирики вон разлезлись. – Федор поднял ногу с ощеренным чириком; из рваного носа глядели потрескавшиеся пальцы.
Захар Денисович, ухмыляясь, долго глядел ему под ноги, потом отвернулся.
– Теплынь стоит, можно и босым…
– По колкости, по жнивью, не проходишь.
– Ишь ты, нежный какой! Ты, ненароком, не барских ли кровей будешь? Не из панов, бывает?
Федор молча повернулся и под хохот хозяина, краснея от унижения, пошел к себе в сарай.
За два месяца он ни разу не видел матери. Времени не было сходить в Даниловку – не пускал хозяин, да к тому же и не знал, дома ли мать или с сумой пошла по хуторам и станицам.
Незаметно кончился покос. К Захару Денисовичу во двор привезли с участка паровую молотилку. Понашли рабочие. Хозяин залебезил перед ними, задабривая, чтобы поскорее окончили молотьбу.
– Вы, ребятки, уж постарайтесь, ради Христа. Приналяжьте, покеда погодка держится. Не приведи бог – пойдут дожди: пропадет хлеб.
Пришлый парень в солдатской, морщенной сзади гимнастерке, презрительно оглядывая одутловатую рожу хозяина, покачиваясь на носках, передразнил:
– Постарайтесь, ради Христа! Нечего тут лазаря петь! Ставь-ка ведро самогону на всю шатию – пойдет работа. Сам понимаешь, сухая ложка рот дерет.
– Я что ж, я с превеликой радостью… Я сам думал выпить.
– Тут и думать нечего. Гляди: покуда обдумаешь, а мы сгребемся да к соседу твому на гумно. Он нас давно сманывает.
Захар Денисович мотнулся в хутор и через полчаса, на ходу кособочась, принес ведро самогонки, прикрытое сверху грязной исподней бабьей юбкой. На гумне, возле непочатых скирдов пшеницы, пили до полуночи. Машинист, немолодой уже, замасленный украинец, подвыпил, спал под скирдом с какой-то гулящей бабой, поденные рабочие ревели нескладные песни, ругались. Федор сидел в сторонке, поглядывал, как пьяный Захар Денисович, обнимая парня в солдатской гимнастерке, плакал, слюнявя рот, и сквозь рыдания выкрикивал гнусавым бабьим голосом:
– Я на вас, можно сказать, капитал уложил, ведро водки – оно денег стоит, а ты работать не желаешь?..
Парень, гоголем поднимая голову, громко выкрикивал:
– А мне плевать! Захочу – и не буду работать!..
– Да ить я в трату вошел!
– А мне плевать!
– Братцы! – Захар Денисович обернулся к темному полукругу людей, оцепивших ведро. – Братцы! Вы меня на всю жизнь обижаете! Я, может, через это смерть могу принять!
– А мне плевать! – гремел парень в гимнастерке.
– Я хворый человек! – стонал Захар Денисович, обливаясь слезами. – Вот тут она, хворость, помещается! – Он стучал кулаком по пухлому животу.
Парень в гимнастерке презрительно плюнул на подол ситцевой рубахи хозяина и, покачиваясь, встал. Шел он, петляя ногами, как лошадь, объевшаяся жита, шел прямо на Федора, сидевшего возле плетня.
VII
Не доходя шага два, парень гордо отставил ногу и кивком головы сдвинул на затылок рабочую соломенную шляпу.
– Ты кто? – спросил, по-пьяному твердо выговаривая.
– Дед Пухтó, – хмуро ответил Федор.
– Ду-рак! Я спрашиваю: ты кто?
– Работник.
– Живешь?
– Живу.
– Ишь ты… тля! Небось сосешь хозяйскую кровь, как паразитная вошь? Или как, то есть? А?
– Ты-то чего ко мне присосался? Проходи!
– Проходи! А я вот возьму да и того… возьму да и сяду.
Парень мешковато жмякнулся рядом и вонюче дыхнул в лицо Федору самогонкой и луком.
– Я зубарем при машине, Фрол Кучеренко. И точка. А ты кто?
– Я из Даниловки. Наума Бойцова сын.
– Та-а-ак… Сколько жалованья гребешь?
– Рупь в месяц.
– Ру-у-упь?.. – Фрол протяжно свистнул и икнул. – А я рупь в сутки. Это как?
Кровь прихлынула у Федора к сердцу, спросил, переводя дух:
– Рупь?
– А ты думал – как? К тому же и угощение. Ты, ягодка моя, из дураковой породы! Кто же за целковый будет работать месяц? Вот. Уходи от своего эсплитатора к нам. За-ра-бо-таешь!..
Федор поднялся и пошел к себе под навес сарая, где он спал с весны. Лег на доски, прикрытые давнишней соломой, натянул на ноги зипун и, подложив руки под голову, долго лежал не шевелясь, обдумывая.
Сквозь дырявую крышу навеса крапинки звезд точили желтенький лампадный свет, в камыше нежно и тихо звенела турчелка, спросонья возились под крышей воробьи.
Ночь, безмесячная, но светлая, шла к исходу. С гумна доносились взрывы хохота и плачущий голос хозяина. Федор, вздыхая и ворочаясь, долго лежал не смыкая глаз. Уснул перед рассветом.
Наутро дождался хозяина в кухне. Неумытый, опухший и злой вышел тот из горницы, крикнул, глянув на Федора:
– Лодыря корчишь, сукин сын! Я тебя выучу! Жрать-то вы мужички, а работать мальчики! Я кому сказал, чтоб перевозить к машине хлеб из крайнего прикладка?..
– Я больше жить у вас не буду. Заплатите за два месяца.
– Ка-а-ак?.. – Захар Денисович подпрыгнул на пол-аршина и исступленно затрясся. – Уходить задумал? Сманили?.. Ах ты, стервец! Ублюдок… Да ты знаешь, я тебя в тюрьму упеку за такое дело!.. В рабочее время бросать? А?.. На каторгу пойдешь за такие отважности! Иди! С богом! Но денег я и гроша не дам!.. И лохуны твои не дам забрать!.. – Захар Денисович подавился ругательством, закашлялся и, выпучив рачьи глаза, долго гладил и мял
