руками подрагивающий живот. – За мои к тебе отношения такую благодарность получаю… Забыл, что я твой благодетель, нужду твою прикрыл?.. Заместо отца родного тебе, поганцу, был, и вот…
Захар Денисович, прижмурившись, глядел на Федора. В первую минуту, как только Федор заявил об уходе, он сразу понял и учел, что это нанесет его хозяйству здоровенный убыток: во-первых, он потеряет работника, который работает на него, как бык, за кусок хлеба – и только; во-вторых, надо будет или нанимать за большие деньги другого, обувать, одевать его, да, чего доброго, еще (если попадется знающий, тертый в этих делах калач) и заключить письменный договор с сотней обязательств; а если не нанимать – то самому браться за работу, впрячься в проклятое ярмо, в то время как гораздо приятнее спать на солнышке и, ничего не делая, нагуливать жирок.
Сначала Захар Денисович попробовал взять Федора на испуг и, видя, что это принесло известные результаты, решил ударить по совести:
– И не стыдно тебе? И не совестно в глаза мне глядеть? Я тебя кормил-поил, а ты… Эх, Федор, Федор, так по-христьянски не делают. Да ты, чего доброго, не комсомолист ли? Это они, христопродавцы, смутьяны, так их распротак, могут подобное исделать!..
Захар Денисович укоризненно покачал головой, искоса наблюдая за Федором.
Федор стоял, опустив голову, переминая в руках картуз. Он понимал только одно: что все планы его, обдуманные ночью, – о том, как скорее заработать денег на лошадь, – пошли прахом. Что-то непоправимо-тяжелое навалилось на него, и из-под этой беды ему уж не вырваться.
Молча повернулся и пошел на гумно. Там уж пожаром полыхала работа: возили с дальних прикладов хлеб, пыхтела машина, орал Фрол-зубарь, пихая в ненасытную пасть молотилки вороха пахучего крупнозернистого хлеба, визжали бабы, подгребая солому, и оранжевым колыхающимся столбом вилась золотистая пыль.
VIII
В этот день Федор ходил как во сне. Все валилось у него из рук.
– Эй ты, раззявин пасынок, куда правишь? Куда правишь, куда правишь!.. – орал, хмуря брови, хозяин.
Федор, встрепенувшись, дергал быков за налыгач и невидящими глазами глядел на ворох мякины, который зацепил он задними колесами арбы.
Обедали наскорях тут же, на гумне, и снова – сначала будто нехотя, потом все веселей, все забористей – начинала постукивать машина, суетливей расхаживал около нее лоснящийся от минерального масла машинист, чаще кормил зубарь ненаедную молотилку беремками хлеба, и ошалевшие рабочие, чихая от едкой пыли, сменившись, жадно, по-собачьи, хлебали из ведер воду и падали где-нибудь под прикладом передохнуть. Уже перед вечером Федора позвали во двор.
– Там тебя какая-то побируха спрашивает, у ворот дожидается! – крикнула на бегу хозяйка.
Размазывая руками грязь на взмокшем от пота лице, Федор выбежал за ворота. Около забора стояла мать.
Дрогнуло и в горячий комочек сжалось у Федора от жалости сердце: за два месяца постарела мать лет на десять. Из-под рваного желтого платка выбились седеющие волосы, углы губ страдальчески изогнулись вниз, глаза слезились, беспокойно и жалко бегали: через плечо у нее висела тощая, излатанная сума, длинный изгрызенный собаками костыль держала она, пряча за спину.
Шагнула к Федору и припала к плечу… Короткое, сухое, похожее на приступ кашля, рыдание.
– Вот как пришлось… свидеться… сынок.
Костыль мешал ей, положила на землю и вытерла глаза рукавом. Хотела улыбнуться, показывая Федору глазами на суму, но вместо улыбки безобразно искривились губы, и частые слезы, задерживаясь в ложбинках морщин, покатились на грязные концы платка.
Стыд, жалость, любовь к матери, спутавшись в клубок, не давали Федору говорить, он судорожно раскрывал рот и поводил плечами.
– Работаешь? – спросила мать, прерывая тягостное молчание.
– Работаю… – выдавил из себя Федор.
– Хозяин-то как? Добрый?
– Пойдем в хату. Вечером поговорим.
– Как же я, такая-то?.. – Мать испуганно засуетилась.
– Пойдем, какая есть.
Хозяйка встретила их у крыльца.
– Куда ты ее ведешь? Нечего давать, милая! Иди с богом.
– Это моя мать… – глухо сказал Федор.
Хозяйка, нагло усмехаясь, оглядела ежившуюся женщину с ног до головы и молча пошла в дом.
– Марья Федоровна, покормите мамашу. С дороги пристала… – заискивающе попросил Федор.
Хозяйка высунула в дверь рассерженное лицо:
– Двадцать обедов, что ль, собирать?.. Небось не помрет и до вечера! С рабочими и повечеряет!
Резко хлопнула дверь, в открытое окно доносился негодующий голос:
– Навязались на мою шею, черты́. Старцев понавел полон двор. Чтоб ты выздох, проклятый! Взяли дармоеда на свой грех!..
– Пойдем ко мне, под сарай, – багровея, прошептал Федор.
IX
Смеркалось. Тишиной сковалось гумно. Рабочие пришли вечерять в дом. В кухне накрыли три стола. За одним сидели – хозяин с женой, машинист, кое-кто из рабочих и в самом конце стола Федор с матерью.
Захар Денисович вяло хлебал жидкую кашу и, поглядывая кругом, морщился: больно уж много съедают рабочие – что ни день, то пуд печеного хлеба, жрут, будто на поминках.
Машинист угрюмо молчал, ему нездоровилось. Фрол-зубарь смачно жевал, двигая ушами, и болтал без умолку:
– Ну как, дорогой хозяин, доволен работой?
– Доволен, доволен. И чему доволен?.. – гнусавил Захар Денисович. – Молотьбы пропасть, а рабочие по нонешним годам вовсе не такие, как до войны были. Усердия нету, вот оно что! Взять вот хоть бы мово Федьку – жрать-то он мужичок, а работать мальчик. Все дело на хозяине, а ему деньги плати бог знает за что.
Федор искоса глянул на мать, она заискивающе и жалко улыбалась. Хозяйка нарочно отставила подальше от нее чашку с кашей, на самый край сдвинула хлеб. Федор видел, что мать ест без хлеба и каждый раз привстает со скамьи, чтобы дотянуться ложкой до чашки.
– Работать они мальчики, – хихикая, повторил хозяин (выражение это, как видно, ему понравилось), – а уж исть мужич-ки!..
Фрол метнул взгляд на бледное лицо Федора, и губы его дрогнули.
– Это ты про кого же говоришь? – сухо спросил он.
– Вообче.
– То есть как это вообче? – Фрол отложил ложку и слег над столом. Прижмурив глаза, он упорно глядел в переносицу хозяину и сжимал и разжимал кулаки.
– Вообче про рабочих, – не замечая придирки, самодовольно проговорил Захар Денисович.
Рабочие за соседними столами, чуя назревающий скандал, перестали гомонить и прислушались.
– А если я тебе, гаду, за такие слова по едалам дам? – громко спросил Фрол.
Хозяин оробел: выпучив глаза, он молча глядел на потное и рассерженное лицо зубаря.
– Как это?.. – выхаркнул он под конец.
– Хошь попробовать?.. Так я могу!..
– Ты гляди, брат, за такие выраженья сразу в милицию!..
– Что-о-о?..
Фрол шагнул из-за стола, но машинист удержал его за руку и силой посадил на скамью.
– Выражаться тут нечего!.. –
