Губы Мэтт дернулись в иронической ухмылке. Отбросив газету, он снова шагнул к окну. Подумать только, быть женатым на хитрой сучонке и даже не знать ни о какой юношеской любви. Правда, тогда он вообще почти не знал ее, напомнил себе Мэтт, а все, что стало известно потом, лишь вызывало презрение.
Но тут Мэтт неожиданно спохватился, что его мысли не вполне соответствуют чувствам. Очевидно, он так бурно реагирует по привычке, потому что, по правде говоря, вовсе не презирал больше Мередит. Нет, по-настоящему он испытывал к ней всего лишь холодное презрение. То, что случилось между ними, произошло так давно, что разрушило всякие сильные эмоции, которые он испытывал к ней… даже ненависть. А вместо ненависти не было ничего… ничего, кроме жалости и отвращения. Мередит оказалась слишком безвольной, чтобы стать настоящей предательницей, просто она целиком подпала под влияние отца… и отказалась от Мэтта. На шестом месяце беременности она сумела вызвать искусственные роды, а потом послала Мэтту телеграмму, в которой объяснила все, что сделала, и объявила, что разводится с ним. И несмотря на то, что она сделала с их малышом, Мэтт вылетел в Чикаго с безумным намерением попытаться отговорить ее от немедленного развода. Но, добравшись до госпиталя, он услышал от девицы в приемной, что Мередит не желает его видеть, а охранник проводил его к выходу. Думая, что приказ мог быть отдан Филипом Бенкрофтом, Мэтт вернулся на следующий день, но у парадной двери был перехвачен копом, сунувшим ему в руки судебное предписание, вынесенное по настоянию Мередит и запрещавшее ему и близко к ней подходить.
Все эти годы Мэтт старался душить воспоминания, не думать о тоске по убитому ребенку, боясь, что попросту сойдет с ума. Отбрасывать все, связанное с Мередит… не позволять острому жалу горечи пронзить сердце… постепенно это стало искусством, доведенным почти до совершенства. Сначала Мэтт делал это из чувства самосохранения. Позже по привычке.
Теперь, глядя на мигающие огоньки, Мэтт понял, что отныне можно не делать этого. Мередит перестала для него существовать.
Решив провести следующий год в Чикаго, Мэтт знал, что рано или поздно встретит Мередит, но не позволял ненужным эмоциям влиять на свои планы. Его не пугали неприятные встречи, потому что это нисколько его не трогало. Они оба взрослые люди, и прошлое давно похоронено. Мередит достаточно хорошо воспитана, и они сумеют поддерживать отношения с вежливой учтивостью, принятой в подобных обстоятельствах.
Мэтт уселся в чрезмерно длинный» мерседес» Стентона, пожал приятелю руку и взглянул на Элишу, закутанную в доходившую до щиколоток соболью шубу, почти такого же цвета, как темные блестящие волосы. Сжав его пальцы, девушка улыбнулась, нежно, зазывно и маняще.
— Давно не виделись, — низким, чуть хрипловатым голосом шепнула она.
— Слишком давно, — кивнул Мэтт и при этом не солгал.
— Пять месяцев, — напомнила Элиша. — Может, все-таки поцелуешь меня, как полагается?
Мэтт кинул беспомощный, смеющийся взгляд на отца Элиши, прося разрешения, но тот лишь ограничился благосклонным кивком, и Мэтт, потянув Элишу за руку, усадил к себе на колени.
— Что ты имеешь в виду под словом «полагается»?
— Сейчас покажу, — усмехнулась она. Только Элиша посмела бы поцеловать таким образом мужчину на глазах у отца. Но ведь и немногие отцы с терпеливой ухмылкой вежливо отвернулись бы к окну, пока их дочь впивается в губы постороннего мужчины с почти несдерживаемой чувственностью, граничившей с сексуальным возбуждением.
— Кажется, ты и в самом деле скучал по мне, — выдохнула она.
— А я думаю, — покачал головой Мэтт, — хотя бы у одного из нас должно было хватить совести покраснеть.
— Какие провинциальные замашки, дорогой! — объявила Элиша, смеясь и нехотя снимая руки с его плеч. — Настоящее мещанство! Средний класс!
— Было время, — напомнил он, — когда для меня выбиться в средний класс означало очень многое.
— И ты гордишься этим, верно?
— По всей видимости, да, — сознался Мэтт. Элиша соскользнула с его колен, скрестила длинные ноги, так что полы манто разошлись, открывая разрез до середины бедра в юбке прямого черного платья.
— Что ты об этом думаешь?
— Выяснишь позже, — вмешался Стентон, неожиданно раздраженный тем, что дочь совершенно завладела вниманием друга.
— Мэтт, ходят слухи, что «Эдмунд Майнинг» собирается слиться с «Райерсон консолидейшн». Это верно? И прежде чем ты ответишь, расскажи, как твой отец? По-прежнему не желает уезжать с фермы?
— Отец в полном порядке.
И это было действительно так. Патрик Фаррел вот уже одиннадцать лет не брал в рот спиртного.
— Я наконец убедил его продать ферму и переехать в город. Он несколько недель поживет со мной, а потом отправится навестить сестру. Позже я съезжу на ферму и соберу семейные реликвии. У него не хватает мужества сделать это. ***
Огромная бальная зала отеля с величественными мраморными колоннами, сверкающими хрустальными люстрами и чудесным сводчатым потолком всегда выглядела великолепно, но сегодня, по мнению Мередит, походила на волшебный дворец. Благотворительный комитет постарался на славу: повсюду искрился искусственный снег, стояли красные розы и остролист, а в центре, у колонн, увитых цветами, играл оркестр. Из фонтанов, украшенных переливающимися искусственными сосульками, лилось холодное шампанское, а официанты сновали между приглашенными, предлагая закуски тем, кто не желал подходить к огромным серебряным блюдам — «горкам», нагруженным изысканной едой.
С блеском и роскошью залы соперничали ослепительные драгоценности дам и вечерние платья от известных модельеров. Смех и разговор то и дело прерывался, когда покровители оперного искусства на мгновение замолкали, чтобы позировать фотографам.
Мередит стояла рядом с Паркером, властно обнявшим ее за талию, и принимала поздравления друзей и знакомых, узнавших о помолвке из газет.
Когда последняя парочка отошла, Мередит, едва удерживаясь от смеха, посмотрела на Паркера.
— Что ты тут такого забавного нашла? — нежно улыбнулся он.
— Помнишь мелодию, которую играет оркестр? Та самая, под которую мы танцевали, когда мне было тринадцать.
И, заметив недоуменный взгляд Паркера, пояснила:
— На вечере мисс Эппингем в отеле «Дрейк». Лицо Паркера прояснилось, он широко улыбнулся.
— А, да, принудительный бал мисс Эппингем, ночь страданий.
— Это в самом деле было невыносимо, — согласилась Мередит. — Я уронила сумочку, и боднула тебя лбом, и наступала на ноги, пока мы танцевали.
— Ты действительно уронила сумочку, и мы столкнулись головами, — согласился он с той же неизменной чувствительностью к ее переживаниям, которую Мередит так любила в нем, — но уж на ноги не наступала. В ту ночь ты была очаровательной. По правде говоря, именно тогда я впервые заметил, какие у тебя изумительные глаза, — продолжал он с мечтательной улыбкой. — Ты смотрела на меня так странно, пристально и напряженно…
