Через несколько минут Симон, держа собак за кожаные поводки, вошел в конюшню.
— Прости, старина Номад, — обратился он к своему коню, — но нам с тобой снова придется выехать на прогулку.
Он невесело усмехнулся, лишь теперь разглядев, что Бетти принесла ему изящные шелковые чулки Элинор. Прежде чем поднести их к блестящим черным носам двух крупных собак, Симон прижал тонкую ткань к своему лицу. Он с волнением ощутил аромат тела Элинор, силясь отогнать одолевавшие его тревожные предчувствия. Как знать, возможно, эта столь нежно и пылко любимая им женщина коченеет сейчас под слоем глубокого снега!
Собаки неуверенно затрусили вперед. Они то и дело сворачивали в стороны, кружились на месте и возвращались к своим прежним следам. Но, приблизившись к невысокому холму с плоской вершиной, они заскулили и бросились вперед. Симон понял, что животные учуяли присутствие Элинор или ее лошади. Он объехал возвышенность, ища пологий скат, чтобы взобраться на нее верхом на Номаде, и вдруг услышал неподалеку протяжный вой. Зная, что волки не станут нападать на человека, если учуют другую жертву, Симон отпустил собак, которые тут же бросились в разные стороны, и, спешившись, развернул коня в ту сторону, откуда они только что приехали.
— Домой, Номад!
Жеребец послушно затрусил по снегу, доходившему ему до брюха, к замку Чипстоув. Тем временем четверо поджарых волков пустились вдогонку за собаками.
Симон с седельными мешками, перекинутыми через плечо, поднялся на холм. Снегопад почти прекратился, и в сгущавшихся сумерках он разглядел впереди небольшую хижину и сложенный из бревен амбар. Что-то подсказало ему, что внутри строений никого нет, но он все же подобрался к охотничьему домику, раздвигая низко нависшие еловые ветви, и приоткрыл дверь. Внутри было темно и пусто. Симон решил прежде всего развести огонь и обогреться, чтобы с новыми силами продолжить поиски. Но дровяной ящик возле грубо сложенного из камней очага оказался пуст. К счастью, под одной из лавок поблескивал топор. Подняв его, Симон вышел из хижины, чтобы нарубить хвороста и дров. Едва он сделал несколько шагов, как впереди него послышалось негромкое ржание. Симон пошел прямо на этот звук и, выйдя на небольшую поляну, увидел лошадь Элинор. Животное тщетно пыталось высвободить поводья, запутавшиеся в ветвях поваленной сосны. Симон вызволил лошадь и поднял топор, чтобы обрубить толстую ветвь. В этот момент он увидел безжизненное тело Элинор, лежавшее в каменной впадине под стволом упавшего дерева.
Через мгновение он уже сжимал ее в своих объятиях, благодаря Бога за то, что она, судя по всему, осталась жива. Он перенес ее в хижину и положил на узкую деревянную кровать. Следовало как можно скорее согреть ее, но чем? Пока он нарубит дров и разведет огонь, пройдет немало времени. И тут Симон вспомнил о фляге с вином, которую дала ему Бетти. Он поднес горлышко металлического сосуда к бледным губам Элинор, разжал их и влил ей в рот глоток живительной влаги. Ресницы Элинор затрепетали, из груди ее вырвался легкий вздох, но через мгновение она снова застыла у него на руках.
Симон продолжал по каплям вливать вино в рот Элинор. Через несколько минут дыхание ее стало ровным, на щеках появился легкий румянец. Он отер кровь с ее лба и, раздев ее донага, принялся растирать своими мощными ладонями ее хрупкое тело. Благодарение Богу, все кости ее оказались целы. Причиной обморока наверняка послужило падение с лошади и удар головой о каменный валун, к счастью, смягченный меховым капором. Симон нашел в шкафу, стоявшем у стены, несколько одеял и укрыл ими Элинор, все еще не пришедшую в себя. Теперь ему следовало позаботиться о дровах. Он обрубил ветви с поваленной сосны и с немалыми усилиями раздул пламя в очаге. Элинор дышала глубоко и ровно. Он подошел к ней и осторожно провел пальцем по ее щеке. На секунду она приоткрыла глаза, но затем ее отяжелевшие веки снова сомкнулись.
Симон нарубил много дров, чтобы всю ночь поддерживать в маленьком очаге огонь. Он скормил лошади Элинор, смирно стоявшей в амбаре, весь овес, который захватил для своего Номада, и вынул из седельного мешка куропаток, которых добыла на охоте графиня Пембрук. Кое-как ощипав миниатюрных птичек, он нанизал их на деревянный вертел, который укрепил над очагом. Вскоре хижину заполнил ароматный запах жареного мяса.
— Ваши брови кажутся еще темнее, чем прежде, — послышался вдруг слабый голос Элинор. Симон даже не заметил, как она очнулась от забытья и села на постели. Невероятным усилием ему удалось скрыть свою огромную радость и облегчение.
— Вас следовало бы выпороть, негодница вы этакая! — с напускной строгостью отозвался он.
Глаза Элинор с тревогой следили за его руками, расстегивавшими пояс.
— Де Монтфорт, прошу вас, не раздевайтесь догола!
— Кэти, но у меня же нет никакого выбора! — мягко возразил он. — К тому же я не предстану перед вами совсем обнаженным, обещаю вам!
Симон сдержал свое слово. Он снял с себя всю одежду, кроме кожаного мешочка, который крепился к поясу тонкими кожаными ремнями и в котором покоился его член. Подобными чехлами пользовались мужчины, которым приходилось подолгу находиться в седле и участвовать в битвах и военных учениях.
— Кэт, вам надо начать привыкать ко мне, — спокойно произнес он. — Отныне вы каждую ночь будете видеть меня обнаженным!
— Вы бредите, Монтфорт! — Элинор вздохнула и без сил упала на подушки.
— Вы совсем ослабели! Сейчас я подам вам ужин!
Симон отыскал в шкафу глиняное блюдо, положил на него куропатку, разделал ее с помощью своего кинжала и поставил на табурет у кровати Элинор.
— Пахнет божественно! — восхитилась она. — Но я не силах и пальцем пошевельнуть.
— Рад служить вам, графиня! Я накормлю вас!
Он стал подносить к ее рту самые нежные кусочки птицы. Элинор внезапно ощутила волчий голод. Ведь она больше суток ничего не ела! Симон не прикасался к пище, откровенно любуясь Элинор. Его черные глаза смотрели на нее с таким откровенным обожанием, что она смутилась и потупилась.
— Ешьте же, де Монтфорт!
— Куропатка не утолит тот голод, который меня терзает! — Внезапно он наклонил голову и поцеловал ложбинку меж ее грудей.
— Как неблагородно с вашей стороны пользоваться моей беспомощностью! — Элинор отвернулась к стене, чтобы не дать ему заметить по блеску своих глаз, какие чувства, несмотря на ее слабость, пробудила в ней эта ласка.
— Боже милостивый, я вовсе не собираюсь злоупотреблять вашим болезненным состоянием! — напыщенно воскликнул он и отошел к очагу. — Выпейте-ка лучше вот это! — Он протянул ей глиняный кубок, наполненный отваром из сосновых игл. — Это придаст вам сил.
