– Дай мне второй шанс.
– Я люблю только тебя.
– Я не пил уже год.
– Я изменился.
– Другие женщины были ошибкой.
Один из патрульных наклонился к ней и прошептал:
– Выбирай любого, нескольких или всех сразу. Ты будешь счастлива. Такой шанс дается немногим.
Теперь лес ожил. Сотни, если не тысячи костюмов мелькали между деревьями. Держащие ее под прицелом патрульные блаженно улыбались, по их лицам текли слезы. Наконец, голоса всех клонов слились в один. Они говорили с ней единым громогласным хором:
– Делай выбор. Мы можем сделать тебя счастливой. Нет места страданиям в нашем новом великом обществе. Сразу все или один из нас. Один из нас! Один из нас! Один из нас! Один из нас! Один из нас! Один из нас! Один из нас! Один из нас! Один из нас! Один из нас! Один из нас! Один из нас! Один из нас! Один из нас! Один из нас! Один из нас! Один из нас! Один из нас!!!
Она закричала, не в силах этого выносить.
– Почему ты так себя ведешь? – снова прогремел голос из тысяч глоток. – Почему ты не хочешь дать второй шанс?
Теперь в нем слышались ярость и угроза.
– Что с тобой не так, сука?!
Они набросились на нее толпой. Срывали одежду и наносили удары. Она вырывалась и кричала, как могла, но цепкие одинаковые руки тянулись к ней со всех сторон. Кто-то из них раздвинул ей ноги. Спустя время она с ног до головы была покрыта кровью, грязью и спермой. Она уже не могла ни кричать, ни двигаться.
Наталья Алферова
Кудеярова поляна
Высокий монах медленно шагал по неприметной лесной тропке. Но и, не будь тропки, не сбился бы с пути. Сколь здесь хожено-перехожено, захочешь – не забудешь. Отец Иона – такое имя путник получил в монастыре – остановился, тяжело опершись на посох. Присел бы на землю, да потом не встать. Ноги совсем непослушны стали. И то – сколь проклятий ему слали, пока в миру жил, видать, какое и дошло. Монах криво усмехнулся и двинулся дальше. Из кустов справа выпорхнула малая птаха, пронеслась мимо лица, чуток крылом не задела. Отец Иона отшатнулся, побледнел. По спине пробежал холодок. Вспомнился крик Дарьин: «Не будет тебе покоя ни днем ясным, ни ночью темной. Будь то птаха малая, будь то змейка серая, будь то нетопырь ночной – во всех тварях живых будешь видеть души, тобой загубленные. И за мою любовь проклят будь!»
Дарья… Убил он ее за те слова. И рука не дрогнула, и сердце не защемило. А любил ведь, до сей поры любит. Который раз в годовщину приходит помянуть. Под дубом тогда зарыл. А вина всегда терзала. Не за то, что порешил, – за то, что по-людски не похоронил. Крест бы поставить на могилку. Да раньше не сподобился, а ныне уж и не успеет. Монах точно знал – этот раз последний. Чувствовал дыхание костлявой за спиной. Близко смертушка подступила: то рукой сжимала сердце ретивое, то в спину словно кол втыкала, то ноги сковывала дыханием ледяным. За мыслями не заметил, как вышел к полянке заветной, на которой дуб рос. Остановился на краю и замер. От дуба вся в лучах солнечных шла к нему Дарья. Отец Иона сморгнул, потер рукой занывшую грудь. Нет, не она, но как похожа! Дочь? По годам мала для дочери… Внучка? А не зря ли не поверил, что от него Дарья Василиску родила, а не от мужа. Клялась-божилась – не поверил. Не захотел поверить. Жену с дочкой заиметь совсем не то, что на полянке на тайных свиданиях с милушкой любиться. Зачем ему обуза? Ему, правой руке самого Кудеяра…
Девушка наклонилась и принялась собирать ягоду в ранее не замеченный монахом берестяной туесок. На путника бросала изредка любопытные взгляды. Отец Иона добрел до дуба. Прислонился к дереву, дух перевести. Только собрался присесть, как что-то шмыгнуло в траве у самых ног. «Будь то змейка серая», – вновь мелькнуло в голове. Тряхнул поседевшими, но еще густыми кудрями, отгоняя прочь докучливую мысль. Концом посоха пошарил в траве – ничего, видать, почудилось. Тяжело опустился на землю, сел, спиной прислонившись к шершавому стволу. Вздохнул, прикрыл глаза. Эх, Дарья… Когда повязали атамана псы царевы, бежать пришлось. На полянку заветную прискакал, решился позвать с собой Дарьюшку. Думал, рада будет – сколь раз просила забрать их с дитем от мужа постылого. Куда там. Как узнала, что не охотник он, как ей думалось, а лихой человек, принялась душегубом кликать да проклятия слать. «Будь то нетопырь ночной», – резануло память. Монах почему-то увидел себя со стороны похожим широким черным одеянием на большую летучую мышь. Пробормотал: «Вот тебе и нетопырь». Вновь воспоминания захлестнули.
После того как зарыл Дарью, в бега подался. В монастырь случайно попал: скрыться, пересидеть облавы. Да так и остался. Понял, нет ему места в миру. Разбойничать – силы не те, доля крестьянская не по нутру. Хорошо, грамоту разумел. Поручил настоятель книги старинные переписывать. Догадывался старый лис, что нет покоя и смирения в душе нового монаха, да нужда была в грамотеях… Неожиданно перед глазами отца Ионы стали выплывать, сменяя друг друга, лица им убиенных. Ужаснулся числу их. Никогда не щадил ни девиц, ни стариков, ни малых детушек. А тут навалилось раскаяние глыбой каменной, на землю повалило. Краем уходящего сознания успел увидеть лик то ли Дарьи, то ли внучки и улыбнулся прощальной улыбкой.
* * *
Три века спустя…
Время двигалось к полудню. Савельич вышел из кабака и надел фуражку. Луч солнца отразился от латунной бляхи на форменном сюртуке с надписью «Лъсной сторожъ». «Не зря Санюшка начищала, – лесник усмехнулся в усы, вспоминая старательность девочки. – Вот ведь, в девичество внучка скоро войдет, а дед еще о-го-го». В хорошем настроении, раскрасневшись от выпитой чекушки, Савельич явился в свой домик на окраине леса. Санюшка обрадовалась и быстро собрала на стол.
– Маменька велела не ждать ее, – сообщила она деду, вручая ему деревянную ложку.
– Вкусные щи, – похвалил Савельич девочку.
– Деда, ты ж даже ложку еще не обмакнул, – фыркнула Санюшка.
– Ну дак по виду да по запаху, – не растерялся дед, перекрестился и приступил к трапезе. – А маменька-то где? – спросил он, доев и облизав ложку.
– Опять в Михайловку пошла, – вздохнула Санюшка.
Савельич нахмурился. Слухи о соседней деревушке ходили нехорошие. Бабы в селе шептались – секта там. То ли молокане, то ли еще кто. Но, может, и врут, бабы-то, – винные пары быстро разогнали сомнения. А тут еще Санюшка пристала:
– Деда, а почему ты на Кудеярову поляну ходить не велишь. Земляника там, говорят, большая, вкусная.
– Нехорошее это место, лапушка. Слышал я от прадеда своего, на той поляне Кудеяр много людишек порешил. Не щадил варнак ни баб, ни стариков, ни малых детушек. Столь кровушки пролилось, что землица впитывать ее уж не могла. Видала, в овраге глина красная. – Девочка, слушающая с приоткрытым ртом, кивнула. – Ученые, что позапрошлогодь проезжали, говорят, сорт такой. Может, и так. А может, и деды наши правы – от крови то невинноубиенных. А еще слыхал я, что сам Кудеяр призраком на ту поляну является. То змейкой, то птахой, то нетопырем, а то монахом древним. Раскаялся, говорят, варнак в старости, в монастырь ушел. Вот послушай, – Савельич затянул свою любимую песню:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
