Отец на мгновение замолкает, оглядывается, глаза яростно вращаются, как всегда бывает, когда в нём бурлит дурная кровь, просто мечутся из стороны в сторону, а потом он вновь смотрит на трёхлетнего мальчугана, который, дрожа, стоит на скамье в коридоре первого этажа большого, старого, ветхого, продуваемого всеми ветрами фермерского дома. Стоит, прижавшись к розовой стене фермерского дома, расположенного в сельской глубинке, где люди занимаются своими делами.
— Ты можешь сказать «Джеронимо», если хочешь, Скуп, Говорят, иногда это помогает. Если ты выкрикнешь его действительно-громко, то сможешь выпрыгнуть даже из самолёта.
Именно так Скотт и поступает, он готов принять любую помощь, выкрикивает: «ДЖЕРОМИНО!» — но толку от этого никакого, потому что он всё равно не может прыгнуть на полированный деревянный пол далеко внизу.
— А-а-ах, ты, па-а-аршивый трусохвост!
Отец выталкивает вперёд Пола. Полу шесть лет, скоро будет семь, он высокий, волосы у него светло-русые, длинные и сзади, и спереди, ему нужно подстричься, ему нужно поехать к мистеру Баумеру в парикмахерскую в Мартенсберге. У мистера Баумера на стене голова лося, а на окне выцветшая переводная картинка с американским флагом и надписью «Я СЛУЖИЛ», но пройдёт немало времени, прежде чем они попадут в Мартенсберг, и Скотт это знает. Они не поедут в город, когда в отце бурлит дурная кровь, и отец какое-то время даже не пойдёт на работу, потому что «Ю.С. Гиппам» отпустила его в отпуск.
У Пола синие глаза, и Скотт любит его больше всех, больше себя. В это утро руки Пола покрыты кровью, все в перекрёстных порезах, и теперь отец снова идёт за своим перочинным ножом, отвратительным перочинным ножом, который уже выпил так много их крови, и поднимает его, чтобы лезвие попало под лучи утреннего солнца. Отец спустился вниз, крича им: «Бул! Бул! Идите сюда, вы двое!» Если бул Пола, он режет Скотта, если бул Скотта — режет Пола. Даже с бурлящей дурной кровью отец понимает, что такое любовь.
— Ты должен прыгнуть, трусишка, а не то я снова начну его резать!
— Не надо, папа! — кричит Скотт. — Пожалуйста, не режь его больше, я прыгну!
— Тогда прыгай! — Верхняя губа отца задирается, обнажая зубы. Глаза вращаются, вращаются, вращаются и вращаются, словно он выискивает людей по углам — а может, и выискивает, наверняка выискивает, потому что иногда они слышат, как он говорит с людьми, которых здесь нет. Скотт и его брат зовут их или людьми дурной крови, или людьми кровь-була.
— Ты прыгнешь, Скутер! Ты прыгнешь, старина Скутер! Джеронимо, а потом за борт! В этой семье нет трусливых жидов! Прыгай!
— ДЖЕРОМИНО! — кричит он, и хотя его стопы дрожат, а голени дёргаются, он не может заставить себя прыгнуть. Трусливые ноги, трусливые жидовские ноги. Отец не даёт ему ещё одного шанса. Отец глубоко вонзает нож в руку Пола, и кровь течёт рекой. Часть попадает на шорты Пола, часть — на кроссовки. У Пола перекашивается лицо, но он не вскрикивает. Глаза молят Скотта остановить этот ужас, но рот остаётся закрытым. Рот ни о чём не просит.
В «Ю.С. Гипсам» (мальчики называют эту компанию «Ю.С. Гиппам», потому что так называет её их отец) сотрудники зовут Эндрю Лэндона Спарки[82] или мистер Спаркс. И теперь его лицо нависает над плечом Пола, светлые волосы стоят дыбом, словно электричество, с которым он работает, вошло в него, его кривые зубы видны в хэллоуиновской улыбке, а глаза пустые, потому что отца нет, он ушёл, в его теле ничего не осталось, кроме дурной крови, он больше не человек и не отец, а только кровь-бул с глазами.
— Не сдвинешься с места — и я отрежу ему ухо, — говорит тварь со стоящими дыбом волосами отца, тварь, в которую превратился отец. — Ещё одна неудачная попытка — и я перережу его грёбаную глотку. Мне наплевать. Решать тебе Скутер Скутер старина Скут. Ты говоришь что любишь его но ты любишь его недостаточно сильно для того чтобы я перестал его резать не так ли? Всего-то тебе нужно прыгнуть с этой святомамкиной трёхфутовой скамьи! Что ты об этом думаешь Пол? Что ты сейчас можешь сказать своему маленькому трусливому братцу?
Но Пол ничего не говорит, только смотрит на брата, тёмно-синие глаза не отрываются от карих глаз, и этот ад будет продолжаться ещё две с половиной тысячи дней, семь бесконечных лет. «Делай, что можешь, и будь, что будет», — вот что говорят глаза Пола Скотту, взгляд этот разбивает ему сердце, и когда он наконец-то прыгает со скамьи (какая-то его часть твёрдо убеждена, что это смерть), он делает это не из-за угроз отца, а потому, что глаза брата разрешили ему остаться там, где он стоял, если испуг слишком велик и он не может заставить себя прыгнуть.
Остаться на скамье, даже если из-за этого Пола Лэндона убьют.
Он приземляется и падает на колени, в кровь на досках, и начинает плакать, потрясённый тем, что всё ещё жив, а потом рука отца обнимает его, сильная рука отца поднимает его, уже с любовью, а не со злостью. Губы отца сначала прижимаются к щеке, потом к уголку рта.
— Видишь Скутер старина Скутер старина Скотт? Я знал ты можешь это сделать.
Потом отец говорит, что всё закончено, кровь-бул закончен, и Скотт может позаботиться о своём брате. Отец говорит, что он — храбрый, маленький храбрый сучий сын, отец говорит, что любит его, и в этот момент победы Скотта уже не волнует кровь на полу, он тоже любит отца, он любит своего безумного кровь-бульного отца за то; что позволил закончить этот кошмар, хотя даже в три года знает, что придёт черёд следующему.
9
Скотт замолкает, оглядывается, делает глоток вина. Стакан ему ни к чему, пьёт прямо из горла.
— Не такой уж это был и выдающийся прыжок. — Он пожимает плечами. — Разве что для трёхлетнего.
— Скотт, Господи, и часто он такое устраивал? — спрашивает Лизи.
— Достаточно часто. Многие случаи я вспомнить не могу. Память словно заблокирована. Но, как я и сказал, этот полностью характеризует остальные.
— Он… он был пьян?
— Нет. Он практически не пил. Ты готова ко второй части?
— Если она такая же, как первая, не уверена.
— Не волнуйся. Часть вторая — «Пол и хороший бул», а время действия — через несколько дней после того, как отец заставил меня спрыгнуть со скамьи. Отца вызвали на работу, и как только его пикап скрылся из виду, Пол сказал мне, чтобы я вёл себя хорошо, пока он сходит в «Мюли». — Скотт замолкает, смеётся, качает головой, как делают люди, когда понимают, что сморозили глупость. — В «Магазин Мюллера». Так правильно. Я рассказывал тебе о поездке в Мартенсберг, когда банк выставил наш дом на аукцион, так? Аккурат перед нашим знакомством?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
