закрываю глаза.
– Все в порядке. Просто был тяжелый день, вот и все.
– Твоя мать сегодня вела себя не слишком адекватно. Волнуюсь за ее рассудок. Она стала настолько импульсивной…
– Импульсивность, паранойя – это еще цветочки. Ты даже не представляешь… Короче говоря, надеюсь, подобная неделя в моей жизни больше не повторится.
Ханна долго смотрит на меня, словно пытаясь прочитать мои мысли. Вполне возможно, что ей это удается.
– Джослин, дорогая, если тебе нужна помощь – я здесь, рядом.
Доброе слово подобно спусковому крючку: так и тянет выложить то, что тебя гнетет. Либо я сейчас сброшу с плеч непосильный груз, либо просто-напросто взорвусь. Пересказываю Ханне все, что поведала мне Клеменси.
Откашлявшись, она вздыхает:
– О, милая… Представляю, как ужасно узнать такое о собственной матери.
– О матери и об отце.
– Ну да.
Ханна бросает на меня быстрый оценивающий взгляд, и мне вдруг становится не по себе. Не слишком ли я распустила язык? А вдруг няня сообщит в полицию? Я только что сама дала ей в руки оружие на случай, если она еще раз сцепится с матерью, и, похоже, поступила глупо.
– Ханна, – бормочу я, пытаясь дать задний ход, однако няня меня перебивает:
– Наверняка ты в жутком шоке, ведь преступление очень серьезное. В то же время это дело семейное, так что тебе лучше держать язык за зубами, пока все не обдумаешь, пока не решишь, как поступить. Кто еще об этом знает?
– Никто, только ты.
Я чувствую облегчение – разумеется, Ханна нас не предаст, наоборот, будет поддерживать. Совет она дала хороший – моя бывшая няня всегда знала, как поступить правильно.
– Пусть эта история останется между нами. Кстати, ты-то ведь ничего плохого не сделала, – сжимает мою руку Ханна.
– А кто сделал плохое? – возникает на пороге Руби.
Высвобождаю руку, чувствуя себя неловко перед дочерью. Не хочу, чтобы она воспринимала меня как жаждущего утешения ребенка. В ее глазах я должна быть сильной.
– Никто, дорогая.
– У кого это такие большие уши? – шутит Ханна.
– Вы говорите о бабушке? – настаивает дочь.
Интересно, сколько она уже стоит в дверях?..
– Нет-нет. Бабушка тут совершенно ни при чем, и тебе не о чем переживать.
– Я не очень хорошо себя чувствую, – вздыхает Руби.
– Что, опять?
Выглядит она и вправду не очень. Ханна приподнимается из-за стола, но я ее останавливаю:
– Не беспокойся, я сама займусь Руби.
Заключаю дочь в объятия, и она на миг прижимается ко мне всем телом. По лестнице мы поднимаемся в обнимку.
– Что случилось, дочь? Живот болит? Или голова?
– Живот… И вообще, я устала.
Она надевает пижамку. Я разбираю постель, и дочь уютно устраивается под одеялом.
– Мам…
– Что, милая?
– Я видела Ханну в дедушкином кабинете. Она шарила в ящиках его стола.
– Ну, наверное, что-то искала.
– По-моему, она забрала дедушкин портсигар.
– Правда, Руби? Ты точно видела?
– Она держала его в руках.
– Это ведь не значит, что она его украла, верно?
– А я думаю – украла.
– Милая моя, выбирай выражения. Ты уверена, что Ханна вынесла портсигар из кабинета?
Руби качает головой.
– Значит, она просто захотела на него посмотреть?
– Не знаю. Живот болит.
Она морщится от боли. То ли притворяется, то ли и вправду страдает… Непонятно.
– Тебе просто нужно уснуть, и все пройдет.
Пожалуй, я догадываюсь, что именно беспокоит мою дочь.
– Я тоже тоскую по папе, очень тоскую, Руби. Не перестаю о нем думать.
Наверное, Ханна права: скорее всего, причина страданий моей дочери и ее странного поведения кроется в скорби по отцу. Иного объяснения у меня нет.
– Дело не в папе, – говорит она.
– Тогда в чем? Расскажи.
– В ней, – шепчет Руби, натягивая одеяло до подбородка.
– В ком – в ней?
– В Ханне.
– А что с ней не так?
– Не знаю.
– Тебе непривычно, что она теперь живет в нашем доме? Или тебя волнует что-то другое? Ты же знаешь, что можешь рассказать мне все на свете.
Дочь не сводит с меня взгляда распахнутых чистых глазенок – совсем как в младенчестве, когда я была для нее центром вселенной. Похоже, вот-вот расплачется.
– Все нормально, – наконец моргнув, говорит Руби, зевает и сворачивается клубочком, словно котенок.
Она закрывает глаза. Какая маленькая, какая ранимая у меня дочь…
– Все скоро наладится, – шепчу я ей в ушко. – Обещаю…
Вирджиния
Стучу в окно, пытаясь привлечь внимание Джеффа, и через минуту мы с ним встречаемся у задней двери.
– Пожалуйста, проверь каменный выступ на стене вокруг сада, – прошу я его. – По-моему, он расшатался. Сможешь потом рассказать, не ошиблась ли я? Только никому не говори.
Через некоторое время садовник возвращается.
– Леди Холт, – начинает он, и я с трудом поднимаю веки.
Джефф неловко мнется на пороге моей гостиной. Разулся, стоит в одних носках. Кстати, никогда прежде не видела, чтобы он заходил в дом.
– Камень и вправду покачивался, – подтверждает Джефф. – Я его закрепил, теперь стоит, как скала.
– Как считаешь, его расшатали специально?
– Не могу точно сказать.
Я благодарна садовнику, что он не выказывает недоумения, в отличие от Джослин. Джефф – образец преданности.
– Вполне возможно, что выступ просто расшатался под весом Руби, – добавляет он.
Стоило Джослин уйти, как Ханна возникает в моей гостиной. Я возвращаюсь из туалета, а она тут как тут, сидит в моем кресле.
– Присаживайтесь, – предлагает она.
Похоже, выбора у меня нет, и я подчиняюсь.
Осторожно устраиваюсь, придерживая пульсирующую от боли руку. Голова кружится.
– Полагаю, вы до последнего тешили себя надеждой, что в озере нашли мои косточки, – улыбается няня, но я не удостаиваю ее ответом. – Джослин рассказала мне о подделках, – продолжает она.
Мое сердце уходит в пятки. Так я и думала…
– Мне с самого начала показалось, что дом выглядит несколько запущенным, – заявляет Ханна. – Еще подумала, что дело в отсутствии денег, но ваша схема просто гениальна, не могу не признать. Кто ее автор – вы или Александер?
– Не смей упоминать его имени!
– Где же ваши манеры? – предупреждает она.
Знакомое выражение. Ханна частенько выговаривала Джослин: Как ты играешь, девочка? Где твои манеры? У меня по коже бегут мурашки.
– Кто бы ни придумал эту комбинацию, могу только поаплодировать, – говорит Ханна. – Ваше хранилище никогда не опустеет. Умный ход! Я тут провела небольшое расследование. Значит, у вас есть художник, у вас имеется знаток живописи, который занимается подтверждением подлинности полотен и их продажей. А огромная коллекция произведений искусства в Лейк-Холле придает правдоподобия афере.
Она права. Каждый наш шаг сто раз взвешен и тщательно спланирован.
– Хочу
