– Неужели, глядя на это дрожащее, плачущее создание, – сказала Джоанна, – вы можете серьезно думать, что она способна на подобное злодейство?
– Мистрис, – устало произнес Найл, – я служу помощником шерифа без малого двадцать лет. Я видел хладнокровные убийства, совершенные милыми старушками и розовощекими ребятишками, которые смеялись потом над своими поступками. Не раз я был свидетелем тому, как мужчин, поклявшихся в своей невиновности со слезами на глазах, сжимая в руках священные реликвии, отпускали на свободу только для того, чтобы они совершили новое убийство.
Олив вскочила на ноги.
– Я не делала этого! Я действительно хотела выйти замуж за Рольфа, но я никогда бы не замарала свою душу убийством. Никогда! Скажите, как доказать мою невиновность, и я сделаю это!
Найл указал на пучки трав, которые он все еще держал в руке.
– Я отдам их на анализ аптекарю. Если выяснится, что они неядовитые, это станет доказательством в твою пользу. А тем временем тебя заключат в лондонскую тюрьму.
– В тюрьму! – воскликнула Джоанна. – Зачем сажать ее в тюрьму…
– Она подозревается в убийстве, – заявил Найл, снимая с пояса оковы.
Олив заплакала.
– Это ни к чему, – сказал Грэм. – Она и так пойдет с вами, правда, Олив?
Девушка энергично закивала:
– Да, клянусь. Пожалуйста, не надевайте на меня цепи.
– Ладно. – Помощник шерифа неохотно убрал оковы. – Но если ты попытаешься бежать на пути в тюрьму, я не задумываясь пущу в ход силу.
– Я не убегу.
– А как же Рольф Лефевр? – поинтересовался Грэм – Вы не можете арестовать Олив, оставив его на свободе.
– Я имею твердое намерение допросить мастера Рольфа, – заявил Найл. – Он, кажется, живет в красно-синем доме на Милк-стрит?
– Да, – сказала Джоанна, – но вы найдете его в рядах торговцев шелком на крытом рынке. Он проводит там почти каждое утро.
– Я схожу туда после того, как доставлю эту девицу в тюрьму. Ты готова? – спросил он у Олив.
Девушка кивнула. Джоанна обняла ее.
– К вечеру ты будешь на свободе. Я позабочусь об этом.
После того как все ушли, Элсуит отодвинула занавеску из оленьей кожи, за которой она пряталась, подслушивая разговор, и вошла в лавку.
Там царил полумрак. В узких лучах солнца, проникавших сквозь щели в ставнях, поблескивали пылинки, похожие на крохотные сверкающие звездочки. Элсуит махнула рукой, заставив их кружиться в воздухе.
Одинокий солнечный луч падал на флаконы из синего стекла, стоявшие на рабочем столе, заставляя их сверкать подобно сапфирам. Элсуит постояла, любуясь их красотой. Флаконы привозили из Венеции, чем и объяснялась их немалая стоимость. Неудивительно, что вдова торговца шелком попыталась украсть один из них. Но она, Элсуит, застукала ее за этим занятием. «Это наше», – сказала она, и Джоанна Чапмен, поняв, что попалась, вернула флакон на место.
Когда та ушла, Элсуит дважды пересчитала флаконы, чтобы убедиться, что все на месте, а позже, после работы в саду. Пересчитала их снова для пущей уверенности. Нельзя допустить, чтобы такие ценные вещи попали в руки этой вороватой сучки.
Элсуит взяла один из флаконов и огляделась. Выложенный камнем очаг была вычищен даже от пепла, который утром вымела Олив. Метла все еще стояла посреди комнаты прислоненная к крюкам для чайников. Размахнувшись, Элсуит бросила флакон в очаг, где он разбился, разлетевшись на множество синих осколков.
Женщина улыбнулась и разбила еще один флакон, затем еще один и так далее, пока очаг не заполнился и разбитое стекло не посыпалось на земляной пол. Вот так. Мистрис Чапмен не получит ни одного из них, что бы ни случилось.
Ее дыхание участилось – битье тридцати четырех флаконов оказалось утомительным делом, – но не потому, что она была расстроена. Время для ярости прошло. На смену обжигающей ярости, кипевшей в ее мозгу весь прошлый год, пришла холодная решимость, казавшаяся жесткой, ясной и сверкающей, как осколки синего стекла в очаге.
Она знала, что должна сделать. Решение пришло ей в голову, когда ее дочь проливала слезы из-за этого лживого сукина сына, который посеял ублюдка в ее чрево. «Он мастер гильдии, богатый и красивый, и одевается так нарядно… Он сказал, что любит меня и нуждается во мне… Он собирается жениться на мне».
Элсуит взяла лист пергамента, перо и чернила и расположилась за рабочим столом. Открыв баночку с чернилами, она обмакнула в нее перо и написала сверху: «Для Олив».
«Ты удивишься, почему я сделала то, что сделала, – написала она изящным почерком, которым всегда гордилась. – Вот почему я пишу это письмо, прежде чем…»
Глава 23
Сидя на бочонке перед кухней мистрис Джоанны, Томас-арфист вдыхал запах горелой овсянки и гадал, куда делась хозяйка дома. И сержант, кстати, тоже. Заглянув в окно кладовой, он обнаружил, что она пуста – впервые за полтора месяца, которые Грэм Фокс провел там.
Когда колокола на церкви Святой Марии прозвонили полдень, задняя дверь красно-синего дома, принадлежавшего мастеру гильдии торговцев шелка, распахнулась и появилась пухленькая служанка с перекинутой через руку корзинкой. Обменявшись бодрым приветствием со слугой, чистившим конюшню, она отбыла.
Время, когда Томас обычно завтракал, давно миновало, и голод давал о себе знать. Его так и подмывало пойти в кухню и плеснуть поварешку овсянки в свою миску. Джоанна не стала бы возражать. Как и большинство образованных людей, она знала, что его болезнь не настолько заразна, как было принято считать. Но если его увидит кто-нибудь из соседей – например, жена ростовщика, бросавшая на него исполненные ненависти и отвращения взгляды, работая в своем саду, – его лишат жизни.
Из груди Томаса вырвался смешок. Ну не забавно ли, что такое жалкое создание, как он, боится смерти. Кто он такой, какие ходячий мертвец, разлагающееся существо, которое когда-то было мужчиной. До сих пор ему удалось обходиться своими силами, несмотря на отмирающее лицо, руки и ноги, но скоро он лишится остатков своей драгоценной независимости, ибо то, чего он страшился годами, начинает сбываться. Его единственный зрячий глаз начал слепнуть. Зрение, которое некогда было орлиным, постепенно, но неотвратимо затягивала туманная пленка. Скоро она сомкнётся, и окружающий мир погрузится во тьму.
Он будет слепым и немым. Так стоит ли бояться смерти?
Раздосадованный этим приступом жалости к себе, Томас закрыл глаза и представил себе женщину, которую он любил и бросил, когда был молодым, здоровым и глупым, – женщину, которая по-прежнему обладала способностью успокаивать его и утешать, пусть даже в его воображении. «Томас, любовь моя, – Шептала Бертрада, целуя и обнимая его. – Я всегда буду ждать тебя. И никогда не разлюблю… никогда…»
