— Это плохо, Калистрат Ефремович. — Широко распахнув шубу, боярин Умильный соизволил-таки сесть к столу. Хозяин наполнил пахнущим шафраном и корицей напитком большую фарфоровую чашку, протянул гостю, затем налил сбитня и Матяху.
— Да, Калистрат Ефремович, — спохватился гость. — Спросить-то я тебя хотел о другом. Боярского сына Андрея Беспамятным не просто так кличут. А потому, что татары в сече ему память отбили. Вот и пытаемся мы знакомцев его сыскать. Есть такое подозрение, псковский он боярин. Не слыхал ты про таких молодцев, что на Волгу с тех краев хаживали, да сгинули безвозвратно?
— Давно в тех краях не случался, — отрицательно покачал головой купец. — Однако же хочу я пряности персидские до немцев переправить. Сказывали, в большой цене там такой товар. Коли надобно, могу товар не морем, через Холмогоры, а сушей до Пскова отвезть, а там на ладьи погрузить. Товар легкий, на пяти возах поместится, тряску вынесет.
— Узнай, узнай, — кивнул Умильный, прихлебывая сбитень. — А еще, Калистрат Ефремович, хочу я долю свою из твоего дела забрать.
— Да как же… — подавился купец. — Как?! Почему?
— Расходы у меня возникли, Калистрат Ефремович, — пожал плечами боярин. — А дело твое крутится, я вижу, ходко. Отчего же и не забрать?
— Помилуй, Илья Федотович! — взмолился хозяин. — Да как же так? В деле ведь доля твоя, в товарах, в ладьях, в лавках. Как отдать? Доходом делюсь честно, как уговаривались. Но вот отдавать нечем. Пожалей ты меня, Илья Федотович! Ради дедов наших, ради детишек малых пожалей!
— Да не голоси, Калистрат Ефремович! — отмахнулся боярин. — Я ведь на правеж тебя не тащу. Задумал я дом в Москве покупать. Да и не задумал даже, нужда велит. Сам понимаешь, расходы грядут. Сейчас не пытаю тебя, но к весне будущей ты серебро готовь. А хочешь, сам артель плотницкую поищи, место хорошее. Али узнаешь, что двор достойный продают — займи, задаток дай. Тебя в делах купеческих учить не надобно, сам понимаешь. Токмо смотри: не купеческая лавка, боярский дом мне нужен, со двором, с тыном крепким. За копейку на чести моей не давись!
— Огорошил ты меня, Илья Федотович, — покачал головой хозяин. — Прямо как обухом по голове.
— Да полноте, Калистрат Ефремович, — усмехнулся Умильный. — Серебро приходит, серебро уходит. Я ведь не только забирать пришел, я тебе еще и покупателя знатного привел. Вот, посмотри на служивого. Зипун ему надобен знатный, из сукна хорошего да с мехом дорогим, чтобы по Москве ходить не стыдно. Ферязь нужна. Шитья золотого не попрошу, но куницей подбей, иначе боярскому сыну нельзя. Пуговицы с яхонтами сделай, вошвы парчовые. Шубу он тебе сам потом закажет, а вот кафтан парчовый сейчас сшей. Бо не знаю, в чем и ходит дома служивый. Татары-то с него все до единой ниточки сняли. Сделай, будь любезен. Чистым серебром заплатим, одалживаться не станем.
— Как не сделать, Илья Федотович, — оживился купец. — Всех нынче же за работу усажу. Через два дни готовы будут…
— Дык, ты сказываешь, сношаются ногайцы с османским султаном? — уточнил боярин еще раз.
— Сношаются, сношаются, — с готовностью подтвердил хозяин.
— И прочие купцы о том же слыхали и меж собой болтают?
— А как же, Илья Федотович, — после короткой заминки кивнул Калистрат Ефремович. — Болтают.
— Это важно… — поджал губы боярин. — Но ты трудись, трудись. Зарабатывай серебро-то.
За то время, пока с Андрея снимали мерки, пока приносили Илье Федотовичу на одобрение то меха, то сукно, то парчу и шелка, давка на подходящей к улице дороге рассосалась. Во всяком случае, Ефрем встретил их, удерживая коней под уздцы, не у далекого перепутья, а сразу у лавки.
— Так, — подвел итог боярин Умильный, поднимаясь в седло. — Серебра нам артельщик мой не отсыпал, посему к бронникам отправимся опосля. Давай в Разрядный приказ сперва покажемся…
Кавалькада из пяти всадников снова понеслась по широким московским улицам, и вскоре Андрей разглядел хоть что-то знакомое: известные любому человеку по многочисленным фотографиям и телерепортажам красные зубчатые стены древнего Кремля.[131]
Илья Федотович явно направлялся к Спасской башне. Хотя на этой махине пока еще отсутствовали часы и островерхий шатер, но узнавалась она без труда. Тем более что работяги, похожие издалека на четвероногих муравьев, копошились, поднимая наверх диск циферблата. Работа кипела и перед воротами: здесь пилились огромные сосновые балки, сгружался камень, суетящиеся на подмостках каменщики клали стены вокруг сгрудившихся деревянных церквей.[132] Немногим дальше, перед и без того шумными торговыми рядами, крутились карусели, стоял частокол из высоких качелей. Молодые ребята всех сословий — и парни, и девки — с радостными криками раскачивались чуть не до небес, обнимались, целовались. Чуть поодаль за праздником юности наблюдали люди постарше. Некоторые укоризненно качали головами, некоторые завистливо улыбались, но просто так, не обратив внимания, мимо не проходил никто.
Весь этот гам отвлек Матяха от созерцания главной крепости страны, и только когда они с боярином подъехали к подъемному мосту, Андрей с изумлением понял, что Красной площади, собственно, и нет. На том месте, где в двадцатом веке стояли трибуны, Мавзолей, где покачивались над могильными плитами кладбищенские голубые ели — там тянулся широкий ров, заполненный водой. Словно для полноты картины на покрытом пожухлой травой берегу сидели под стеной два стрельца в синих тегиляях и ловили в медленно текущих струях рыбу. Правда, клевало плохо. При Андрее поплавки не дернулись ни разу.
Что касается мостовой, по которой спустя века пойдут демонстрации и покатятся в парадном расчете боевые машины, то она представляла из себя широкую набережную, запруженную праздношатающимся людом.
— Ефрем… — Боярин Умильный спешился, кинул холопу поводья, снял шапку, оставшись в одной тафье, трижды перекрестился на ворота, каждый раз низко кланяясь, а затем вошел внутрь. Матях последовал его примеру.
От прочей Москвы Кремль отличался очень резко, даже с первого взгляда. Здесь не имелось ни одного всадника, все слуги и бояре передвигались только пешком. За исключением нескольких монахов в длинных рясах и одетых в вышитые рубахи холопов, деловито волокущих куда-то большой дурно пахнущий котел, все посетители цитадели были в тяжелых роскошных шубах с длинными рукавами, распахнутых спереди, чтобы все могли увидеть дорогие кафтаны или ферязи. Вторым отличием главной резиденции российских правителей было практически сплошное мощение всего открытого пространства, а также полное отсутствие частоколов или деревянных зданий.
За воротами боярин повернул направо и спустя несколько минут подошел к зданию, простому, как «хрущевка»: белый прямоугольник без единого украшения, три ровных ряда одинаковых окон. Служилые люди вошли в такую же простую дубовую дверь, поднялись по узкой каменной лестнице на один пролет, попали в обширное полутемное помещение с высоким сводчатым потолком. Или, наверное, полусводчатым, поскольку потолок напоминал разрезанный вдоль очень большой тор, наружными краями опирающийся на стены, а внутренними — на большой центральный столб. Здесь густо пахло перегаром — тошнотворной смесью чеснока, пива, кислой капусты, копченой рыбы и давно не стиранных портянок. В воздухе витал деловой шорох: одетые в монашеские клобуки писцы, рассаженные за добрых полсотни столов, старательно водили гусиными перьями по серым бумажным листам. Больше всего это напоминало офис большой фирмы из голливудского кино: столы, столы, столы, за всеми сидят люди и торопливо стучат по клавишам компьютеров, тупо глядя в экран. И то, что здесь вместо супертехники использовались обычные чернила и перья, сути не меняло: то же всеобщее прилежание при том же отсутствии видимой пользы.
Илья Федотович поклонился в правый угол, опять же сняв шапку и перекрестившись, потом принялся протискиваться меж столов, пока не нашел нужный, у самого центрального столба.
В полном соответствии с канцелярскими традициями, безусый чинуша старательно изображал занятость, перекладывая исписанные листы из пачки, что лежала под подсвечником, к той, что умещалась возле похожей на деревянную солонку песочницы. Андрей успел заметить, что текст на бумажках идет сплошняком, без разделения на слова и безо всяких знаков препинания, как вдруг дощатый стол содрогнулся под тяжелой дланью Ильи Федотовича:
— Родовитый боярин перед тобой стоит, смерд! А ты куда пялишься?!
— Листы разрядные проверяю, — ничуть не смутился чинуша, которому, по виду, едва минуло лет двадцать, однако свое глупое занятие прекратил.
— Отпиши казначею, боярин Умильный за жалованьем государевым пришел, за год семь тысяч шестьдесят первый!
