К счастью, в поместье мужа Шарлотта обнаружила столько неотложных дел, требующих внимания, что у нее оставалось мало времени на раздумья о брачных ночах, брате мужа или скандалах в обществе. Отец Алекса почти не навещал свое родовое поместье Даунз-Мэнор: гардины съела моль, а в некоторых комнатах обои лохмотьями свисали со стен. Шарлотта наняла целую армию местных крестьянок, которые вычистили сверху донизу все шестьдесят пять комнат. Она часами выбирала ткани с Перси Роулендом, представителем одного из лучших торговых домов Лондона. Правда, в первое посещение поместья Перси сначала с любопытством поглядывал на «графиню с плохой репутацией», но уже через несколько минут Шарлотта завладела его вниманием своим мастерским умением подбирать цвета.
С помощью Перси она заново отделала три гостиные, парадную столовую и будуар. Мебель отправили на перетяжку; она должна была вернуться через месяц — тускло-золотистой и лиловоткрасной. Живот Шарлотты становился все больше — каждый раз, вставая со стула, она ощущала боль в пояснице. Она занялась детской… Детская превратилась в очаровательный волшебный замок, стены были расписаны рисунками из сказок. Шарлотта уже начала поглядывать на лестницу, ведущую в детскую. Она распорядилась установить на втором этаже ватерклозет и начала думать, как переделать темную хозяйскую спальню. И к тому времени, когда спальня Алекса преобразилась в элегантные просторные апартаменты, оклеенные обоями с флорентийским узором, Шарлотта смертельно устала и от Перси, и от беременности.
Погода становилась теплее, и они с Пиппой днем бродили по окрестностям Даунз-Мэнор. Шарлотта постепенно знакомила древнего неразговорчивого садовника, под началом которого находились слуги, работавшие во дворе и в саду, с новыми идеями в садоводстве. После долгих уговоров он установил с южной стороны дома решетчатую беседку для вьющихся роз. Внутри Шарлотта повесила бледно-розовые ситцевые занавески, и она, Пиппа и Кейти прятались в розовой тени от полуденного солнца. Потом она попросила приносить туда чай, а однажды все трое переждали там короткий ливень. Пиппа визжала от восторга, когда струи воды ударяли в легкую крышу, как гренадеры — в барабаны.
Шарлотта впервые попыталась нарисовать пейзаж: пологий склон холма, спускающийся от летнего домика к реке в конце сада. Но пейзаж не принес ей особого удовлетворения. Ей не хватало ощущения преодоления и разочарования, которые она испытывала, создавая портреты, пытаясь уловить мимолетные чувства на лицах позирующих.
Портрет Молл был закончен. Последние дни она позировала Шарлотте в маленьком дворике у дома. Получилось, что на портрете оказалась не сильная, молодая, забавная Молл, какую ей хотелось изобразить, а усталая, невеселая Молл в конце дня, после тяжелой работы. Эта Молл вычистила слишком много серебра и перетаскала слитком много горячей воды. Сначала Шарлотта не решалась показать Молл портрет, боясь, что он покажется ей безобразным. Но Молл разразилась слезами. Она стояла перед портретом, за-дыхаясь от слез.
— Но, Молл… — Шарлотта не знала, что ей сказать.
— Это она, — сдерживая рыдания, произнесла Молл. — Это моя мама.
Шарлотта взглянула на портрет глазами Молл — с портрета на нее смотрела усталая, суровая, угловатая валлийка. Молл перестала рыдать и не сводила с картины глаз.
— Она умерла после рождения Джона. Просто слишком много: восемь детей. Слишком много. Я ничего не могла сделать. Она так и не увидела Джона…
— Возьми картину. Отвези домой, к Джону.
— О, миледи! Я не могу.
— Нет, можешь. Я дарю ее тебе. И я собираюсь послать тебя в Уэльс, Молл. Я говорила тебе, что у меня там есть дом? Вот я и хочу, чтобы вы с Китингом поехали туда и посмотрели, в каком он состоянии, — спокойно сказала Шарлотта, между тем как у нее самой сжималось горло. Она знала отчего: ей было немного страшно. Женщины постоянно умирали во время родов. Но не обязательно такое должно случиться с ней.
— Я? — широко раскрыла глаза Молл.
— Да.
— Но я всего лишь горничная, миледи.
— Ну а теперь ты будешь учиться, чтобы стать экономкой, Молл. И я хочу, чтобы ты погостила в доме своего отца и провела там целую неделю со своей семьей, прежде чем вступить в новую должность.
Шарлотта отправила Китинга и Молл в Уэльс, приказав открыть дом и составить список расходов, которые потребуются, чтобы его подновить.
Розы вились по решетке беседки до самого верха. Пип-па научилась говорить целыми предложениями, состоящими из трех слов. У нее пробудилась страстная любовь к кухонному коту, который быстро научился распознавать ее маленькие шаги и исчезал теперь с молниеносной скоростью.
От Алекса не приходило никаких известий. Шарлотта позволяла себе думать о нем только урывками — первый раз утром, когда просыпалась, и последний — перед тем как заснуть. Она избегала мыслей о том, как разгневался бы он, увидев «Сплетник» и узнав, что там подробно описано то безобразие, в которое превратилась их брачная ночь, но и прибавлено, будто бы одна из горничных слышала, как Шарлотта кричала: «Увы! У меня не будет детей!» Шарлотта все еще вздрагивала каждый раз, когда вспоминала о «Сплетнике».
Когда Шарлотту приехала навестить Софи, она говорила о скандале вызывающе весело. Она не призналась Шарлотте, что мать запретила ей ехать и что она, Софи, ожесточенно спорила с ней целую неделю, пока наконец Элоиза не дала свое согласие. На самом деле маркиза уступила лишь тогда, когда Софи пригрозила устроить в следующем сезоне такой скандал, который сразу затмит все маленькие проблемы Шарлотты. При этом Софи пришлось довольно выразительно описать, за каким именно занятием ее застанут, прежде чем ее мать дрогнула и разрешила навестить Шарлотту.
— Увы! — беспечно заметила Софи, когда они с Шарлоттой после обеда сидели в заново отделанной зеленой гостиной. — Увы! У меня никогда не будет детей! Кажется, Брэддон перестал меня преследовать.
Шарлотта сердито посмотрела на нее:
— Не смейся над этим, Софи! Алекс будет в страшном гневе, когда вернется. Если вернется.
Софи сделала круглые глаза.
— Самый одержимый человек во всем Лондоне, и ты боишься, что он не вернется? Как ты думаешь, что он делает?
— Не знаю, — призналась Шарлотта. — Он сказал, что уезжает на два месяца, а прошло уже вдвое больше. И он прислал только одно письмо. И вот я здесь, уже восемь месяцев как беременна, — легким жестом указала она на растущий живот, — а он даже не знает, что у нас будет ребенок. О, Софи, — с мукой в голосе произнесла Шарлотта, — ты не думаешь, что он уехал во Францию и больше не вернется?
