минуты передохнуть от его непрерывного монолога о качестве мрамора, который он специально выписал из Италии, и о богемских люстрах, которые перевозят из Европы на пуховых подушках.
Чарльз, однако, не сдается и идет за мной к столу, на котором выставлены закуски.
Я не стесняюсь и наполняю фарфоровое блюдце тартинками, канапе и цукатами.
– Даме не стоит наедаться, – замечает Чарльз, маскируя упрек делано шутливым тоном.
– А я пока еще юная леди, и мне нужно расти, – возражаю я. И чтобы подчеркнуть свое утверждение, кладу на блюдце еще и рулет из слоеного теста с изюмом.
Уже собираюсь перейти к сладостям, но тут мой взгляд притягивает знакомая на вид сладость: фиолетовые конфеты-убийцы.
А что, если Аузония?..
– Прошу прощения, – обращаюсь я к горничной, которая делает все возможное, чтобы буфет выглядел привлекательно. – Я увидела эти красивые фиолетовые сладости, и, так как в среду у нас бал, могу ли я бессовестным образом попросить рецепт у вашей кухарки?
– Вы бы произвели на всех большое впечатление, предложив их, но, боюсь, я ничем не могу вам помочь, леди Ребекка, – извиняется она.
– Какой-то секретный ингредиент, да? – Например, аконит.
– Для этого вам следует обратиться на кухню дома Фрэзеров, это их фирменное блюдо: эти сладости прислала нам миссис Леони, с извинениями за то, что им пришлось отказаться от приглашения в последнюю минуту.
Кто бы ни хотел меня отравить, он или она из дома Фрэзеров. Быть может, сама Джемайма, которая боится, что мое расследование раскроет ее роман с Максимом!
Конфеты мне прислали на следующее утро после вечера в Воксхолл-Гарденз, когда я расспрашивала ее о личной горничной Эмили.
Остаток дня я теряюсь во всевозможных догадках, а когда возвращаюсь домой, мне не терпится рассказать обо всем Риду.
Но дома меня ждет записка от Гвенды.
«Дорогая леди Ребекка, заказанные вами книги прибыли. Поскольку ожидание было долгим и я знаю, что подвергла ваше терпение настоящему испытанию, вы можете прийти в книжный магазин завтра в десять утра, я его открою специально для вас.
Г. Ф.».
Никаких книг я не заказывала; несомненно, это сообщение означает, что Гвенде удалось вычислить дату открытия пространственно-временного портала.
Возвращение в будущее должно было меня обрадовать, придать уверенности, но все совсем не так.
47
– Добрый вечер, Ребекка, – приветствует меня Рид, когда я захожу к себе в спальню вскоре после ужина. Он лежит, растянувшись на моей кровати, сложив руки за головой и скрестив ноги, с видом человека, которому еще никогда не было так удобно.
– Рид, – выдыхаю я сквозь сжатые зубы, запирая за собой дверь на три оборота ключа. – Ты давно здесь? Тебя же могли увидеть!
– Я надеялся на более теплый прием, но если тебя интересует только это, то я немедленно удовлетворю твое любопытство: я здесь примерно десять минут, как только увидел, что твой дядя с кузеном сели в экипаж и уехали, полагаю, в «Уайтс». И нет, никто не мог меня увидеть, потому что, насколько я понимаю, вы дали слугам выходной. Или я ошибаюсь?
– Не ошибаешься. – На самом деле к этому моменту я уже должна бы знать, что Рид никогда ничего не делает, не просчитав прежде все вероятности в игре.
– Не хочешь прочитать письма Эмили, которые я расшифровал? – спрашивает он, помахав передо мной пачкой бумаг.
– Черт, конечно! – Я прыгаю на кровать и пытаюсь выхватить их, но он отводит руку.
– Ты что делаешь? – возмущаюсь я.
– А я не говорил, что будет легко. Если хочешь, чтобы я поделился с тобой плодами своих трудов, ты должна их заслужить…
– Ридлан Нокс меня шантажирует, как оригинально.
– Ридлану Ноксу нравятся обмены, – возражает он с лукавой улыбкой. – Особенно с тобой.
– Твои обмены начинаются, а потом неизвестно когда заканчиваются. – Я тянусь за бумагами, но он опрокидывает меня на спину и придавливает своим весом к кровати.
– Но ты не можешь отрицать, что я чрезвычайно старательно выполняю свою часть сделки. – Его лицо приближается к моему, и наши носы соприкасаются. – А пока мы могли бы начать с поцелуя.
– Боюсь, что поцелуй может отодвинуть расследование на второй план.
– Ты так считаешь? – подначивает меня он, его губы находятся на расстоянии дыхания от моих.
Я чуть приближаюсь и касаюсь его губ кончиком языка:
– Я ошибаюсь?
Он качает головой и вздыхает:
– Бери письма. – И перекатывается на спину рядом со мной.
Я просматриваю листы один за другим с растущим чувством вины, которое тяжестью ложится на сердце: Эмили просила меня о помощи, и ее сообщения с SOS все это время были заперты в ящичке моего стола, но я их даже не брала в руки. Не знаю, успела бы я спасти ее, когда попала в 1816 год, но чувствую, что часть ответственности лежит на мне.
«14 ноября 1815 года.
М. одержим деньгами. Не понимаю почему, у него всегда было завидное наследство, и все же он настоял, чтобы мой отец передал ему все мое приданое на следующую же неделю после свадьбы, хотя в контракте было указано, что он получит его тремя траншами раз в квартал».
«21 ноября 1815 года.
М. не посещал мою спальню с нашей брачной ночи. Страсть, которую он демонстрировал, когда ухаживал за мной, похоже, растворилась как дым. Он исполнил свой супружеский долг лишь в тот раз, и хотя я не эксперт, но ожидала большего пыла. С тех пор прошло не меньше двух месяцев. И как я смогу родить наследника?»
«3 декабря 1815 года.
Вчера М. пришел в ярость из-за того, что регент ограничил сферу влияния его титула, а следовательно, и его доходы. М. часто ругает принца Джорджа, даже вне стен дома, и, думаю, слухи дошли и до дворца».
«15 декабря 1815 года.
Я чувствую себя такой одинокой, запертой в этом поместье, моя единственная компания – это слуги. М. пропадает где-то по несколько дней. Он говорит, что занят важными делами в Адмиралтействе в Лондоне, но я думаю, что у него любовница. А может, и не одна».
«27 декабря 1815 года.
Мне пришлось спрятать драгоценности, доставшиеся мне от матери. Я заметила, что они исчезают из секретера, и подозреваю, что это М. их забрал. Никто из слуг не сможет разгуливать в таких бриллиантах. Не понимаю, что он с ними делает. Может, дарит своей любовнице?»
«8 января 1816 года.
Мы с М. сильно поссорились, и мне страшно. Он хочет продать поместье в
