поддержите коммерцию.
– Татарин? – все еще недоумевая, спрашивал его Николай Иванович.
– Вот-вот… Ваш земляк. Купите что-нибудь, ваша светлость.
– Глаша! В Константинополе около мечети соотечественник явился! – обратился к жене Николай Иванович. – Надо у него купить что-нибудь на память. В Константинополе наш русский татарин! И смотри, как чисто говорит по-русски!
– С малолетства на Хитровом рынке торговал, ваше степенство, так как же мне по-русски не говорить!
– Удивлен! Поражен! – покачал головой Николай Иванович и улыбался.
– Здесь их много беглого из России, – шепнул ему Нюренберг.
Глафира Семеновна стояла уже около ларька и рассматривала посуду.
– Вот разве полдюжины этих кофейных чашечек с турецкими надписями купить, – говорила она мужу, показывая миниатюрную чашечку. – Турецкие это? – спросила она татарина.
– Турецкие, турецкие, мадам. Бери смело. Тут счастье на чашке написано.
– Почем?
– Всего по двугривенному. Зачем с земляков запрашивать! Три пиастра за чашку дадите – спасибо скажем.
Николай Иванович вытащил золотой, рассчитывался за чашки и спрашивал татарина:
– Почему вы узнали, что мы русские?
– А шапка-то русская на голове. Да и весь вид русский… Совсем московский вид.
– А вот мы из Петербурга, а не из Москвы. Давно здесь в Константинополе?
– Да уж лет пять будет.
– А отчего из России уехал?
– Да уж очень народ там прижимист стал. Трудно торговать стало. Вот-с, пожалуйте сдачу с вашего золотого. На пиастры да на пары-то привыкли ли считать? – задал вопрос татарин и, когда супруги направились в ворота мечети, крикнул им: – Счастливо оставаться, господа!
За каменной оградой, составляющей из себя навес с каменным полом и несколькими спокойно текущими из стены фонтанчиками, было еще более торговцев. Пестрота одежд была изумительная. Все кричали и махали руками. Здесь уже продавали, кроме сластей и посуды, и ярославские красные скатерти с вытканными изречениями: «Не красна изба углами, а красна пирогами», «Хлеб соль ешь, а правду режь». Скатерти и салфетки висели над лавками и развевались в воздухе, как знамена. Между ларьками бродили, ведя за руки ребят, турчанки в пестрых фереджи (нечто вроде капота мешком, без талии) и в вуалях. Ребятишки держали в кулаках засахаренные фрукты, рахат-лукум, халву, откусывали от кусков и мазали ими губы, нос и щеки. А среди торговцев и покупателей бродили тысячи голубей, выскакивая из-под людских ног. Еще большие тысячи голубей сидели и ворковали на карнизах навесов, составляющих галерею караван-сарая, ожидая подачек в виде раскрошенного хлеба от добровольных дателей.
– Здешние голуби кормятся на счет султана. От дворцового управления отпускается очень много мешков овса смотрителю мечети, но, должно быть, очень немного попадает здешнего голубям, – рассказывал супругам Нюренберг. – Вы посмотрите, какого они голодного звери. Протяните вашего рука – и они тотчас сядут на руку, думая, что вы даете им маленького крошка. Два раза в день выходит смотритель к голубям и выносит маленького ящик с овсом, а получает для этого дела целого мешок овса. Только от публики они и питаются, а то улетели бы. Протяните рука, мадам, протяните.
– Зачем же я буду их обманывать? Вы мне лучше купите булку, и я с крошками им протяну, – сказала Глафира Семеновна.
Нюренберг сбегал за хлебом. Глафира Семеновна раскрошила его, раскидала, протянула руку с крошками, и целое громадное стадо голубей слетело с карнизов и окружило ее. Они садились к ней на руки, на плечи, на голову.
– Видите, как они голодны, – указывал на голубей Нюренберг. – Но за то смотритель, турецкого поп – о, какого он сытого и толстого человек!
– Ну что ж, больше нечего здесь смотреть? – спрашивал его Николай Иванович.
– Нечего, нечего, эфендим. Извольте выходить за ворота. Сейчас поедем в знаменитого Айя-Софию.
Супруги вышли за ворота. Чалма из-за ларька с посудой кричала им:
– Прощайте, ваше сиятельство! Вернетесь в Русскую землю, так кланяйтесь там нашим казанским и касимовским землякам.
При этом татарин приветливо улыбался и по-турецки кланялся, прикладывая ладонь руки ко лбу.
LXXI
– А вот и знаменитого Айя-София! – проговорил с козел Нюренберг, когда экипаж супругов Ивановых вынырнул из узенького переулка на площадь.
Ивановы взглянули и увидели перед собой что-то колоссальное, с плоским византийским, придавленным куполом и окруженное самыми разнообразными, облупившимися каменными пристройками, которые сидели на нем, как громадные бородавки. К этим пристройкам, прижимаясь, ютились другие, более мелкие пристройки. В облупленных местах виднелся красный кирпич, и сам уже начинающий осыпаться. А из мелких пристроек выставились и уперлись в небо четыре остроконечные круглые минарета, как бы сторожащие всю эту массу прижавшихся друг к другу построек. На первый взгляд представлялась какая-то бесформенная каменная громада, даже и не похожая на храм. Виднелась далеко не презентабельная решетка, окружающая все здания и пристройки.
– Это-то знаменитая София? – вырвалось у Глафиры Семеновны. – Не нахожу в ней ничего особенного. Чего же кричат-то так об ней? София, София…
– О, мадам, она испорчена пристройками, – отвечал Нюренберг. – Кто-кто из султанов не прикладывал сюда своего рука! Один – фонтан выстроил, другого – минареты пристроил, третьего – прилепил маленького киоск, четвертого – тоже… Все, все хотели быть строители. Вот эти облупившегося стены, что вы видите, были пристроены, чтобы мечеть не упала. Показалось при какого-то султана, что она должна упасть, ну и выстроили глупого подпорки. Но посмотрите Айя-София внутри! Ах! Одного американского архитектор упал в обморок, когда вошел в Айя-София. Да-с… Упал в обморок, а потом сошел с ума. Ну да вы сейчас увидите.
– Николай Иванович, как твое впечатление? – обратилась Глафира Семеновна к мужу.
– Да действительно, как будто того… Не то на город с реки смотришь, не то… Но отчего на куполе луны нет? Я где-то читал или слышал, что турки, как взяли Константинополь, сейчас же крест заменили луной, а тут ни креста, ни луны, а только один шпиль. Да… Софию я себе совсем иначе воображал!
– А вот сейчас внутри вы ее увидите. Увидите и, как каменного статуя, остановитесь, – проговорил Нюренберг. – Войдем мы в нее с бокового вход. Главного вход заперт, – прибавил он.
Лошади свернули опять в какой-то переулок с убийственной мостовой и ветхими, убогими домишками и остановились около ворот в полуразрушенной ограде. От ворот ко входу в храм вела покатая дорожка, вымощенная растрескавшимися и осевшими плитами. Супруги вышли из экипажа. К ним подскочил старик в оборванной куртке и замасленной феске, продающий в корзинке вареную кукурузу и четки, и стал предлагать купить эти четки, моргая красными воспаленными глазами и кланяясь. Сидели двое нищих, поджав под себя ноги, темнолицые, морщинистые, в чалмах из тряпиц, протягивали медные чашечки и тоже кланялись, прикладывая руки ко лбу. Один был слепой,
