из храма Дианы Эфесской.
Но и эти чудеса древнего искусства супруги удостоили только беглых взглядов. К ним подошел рыжебородый халатник в чалме, улыбнулся, молча поклонился по-турецки и поманил вглубь храма, к главному входу.
– Бакшиш сорвать хочет, бакшиш. Не ходите, – остановил супругов Нюренберг и начал перебраниваться по-турецки с халатником, но супруги все-таки пошли за халатником.
Против главного входа он остановился, указал рукой на стену и прищелкнул языком. Здесь на стене, над аркой, удаленной от купола, в полумраке, супруги увидели сохранившееся незамазанным изображение Святого Духа в виде голубя. Халатник, показав изображение, протянул уже руку и говорил:
– Бакшиш, ефендим.
– Видите, видите!.. – вскричал Нюренберг. – Вот уж он просит на чай. А зачем? Я сам вам все покажу. Я всякого уголки Айя-София еще лучше его знаю.
Но халатник не отставал и, заискивающе улыбаясь, твердил: «Бакшиш, эфендим».
Николай Иванович сунул ему в руку серебряную монетку в два пиастра.
– Если вы будете давать здесь всякому старого дьячок – о, вы много денег отдадите, – продолжал Нюренберг, подвел супругов к белой стене и указал на слабый оттиск руки с пятью растопыренными пальцами. – Когда турецкого войско взяло Константинополь, султан въехал в Айя-София верхом по трупам несчастного христианы, и вот на этого самого стена приложил своего рука с кровью, – рассказывал он. – И вот этого рука. Вы можете ее видеть. Вот пальцы.
– И так с тех пор пятно и осталось? – недоверчиво спросила Глафира Семеновна.
– Так и осталось, – подмигнул Нюренберг и улыбнулся.
А Николай Иванович сделал несколько шагов к алтарному месту и уже рассматривал две гигантские свечи, высящиеся по правую и левую сторону алтаря, и манил к себе жену.
– Глаша! Смотри, какие свечи-то! – указывал он ей, поражаясь удивлением.
– Да разве это свечи? Это колонны, – отвечала Глафира Семеновна.
– Свечи, свечи, мадам, – подтвердил Нюренберг. – И представьте себе, из самого чистого воск.
Перед супругами были две колоссальные свечи в четыре-пять сажень вышины и такого объема в толщину, что двум взрослым людям еле-еле представлялась возможность обнять их.
– Ну, у нас на матушке Руси, я думаю, еще ни один купец таких свечей не ставил, – торжественно произнес Николай Иванович. – Послушайте, Нюренберг, как же они зажигаются?
– О, на этого есть особого лестницы. Эти свечи зажигают только в самого большущего праздники.
– Да неужели они все из воска? Я думаю, там в середине дерево, – усумнилась Глафира Семеновна.
– Пс… Что вы, мадам! В мусульманского мечеть может по закону гореть только настоящего воск и оливкового масло. А другого материал – ни-ни.
И Нюренберг сделал отрицательный жест рукой.
– Хотите турецкого хорошего ковры смотреть? – спросил он. – Здесь есть на полу прикрытого циновками ковры, которые десять, пятнадцать, двадцать тысяч пиастров стоит.
Николай Иванович взглянул на жену и отвечал:
– Ну что ковры? Бог с ними! Мечеть осмотрели – с нас и довольно.
Подтвердила это и Глафира Семеновна, прибавив:
– Ведь мы не англичане. Нам не надо каждый кирпичик на каждой колонне рассматривать или плиты пола считать. Мы так… в общем… Видели Софию снаружи и изнутри – ну и довольно. Где выход?
Они начали выходить из мечети. К ним подскочил еще халатник – и тоже таинственно манил их куда-то, но они уже не обратили на него внимание, и Николай Иванович только отмахнулся. Возвращаясь к выходу, соломенные туфли он уже нес в руках, но никто на это его вольнодумство не обращал внимания.
– Свечи уже очень удивительны! Замечательные свечи! Царь-свечи! Как эти свечи отливали – вот что любопытно! – повторял он несколько раз.
При выходе их окружили халатники и просили бакшиш. Просил себе бакшиш мальчик, у которого хранились калоши и трость. Просил бакшиш старик с ларчиком, продавший им входной билет.
– Давать или не давать? – спрашивал Нюренберг. – Ведь из-за того и входного плата установлена во всякого мечеть, чтоб не давать бакшиш.
– Дайте понемногу. Ну их… – сказал Николай Иванович. – Пусть церковные крысы попользуются.
Нюренберг принялся раздавать направо и налево мелочь.
LXXIII
Лошади вывозили коляску супругов Ивановых из переулка опять на площадь. По узкому переулку коляска ехала шагом, а около нее бежали нищие с паперти Айя-София, взрослые и дети, оборванные, покрытые струпьями, и просили бакшиш. Николай Иванович раскидал им все имевшиеся у него медные деньги.
– А что, эти нищие только турки? – спросил он сидевшего на козлах проводника.
– О нет! – отвечал Нюренберг. – Тут есть и цыганского дети, и славянского, и армянского, и греческого.
– И турки им позволяют просить милостыню на своих папертях?
– О, турки все позволяют! Турки давно уже чувствуют, что они теперь в Константинополе не свои.
– То есть как это?
– Каждого час ждут, что их Константинополь кто-нибудь возьмет.
– Ну?! Кто же его может взять без войны?
Нюренберг обернулся, улыбнулся и проговорил:
– Да ведь он уж и сейчас взят Европой. Нашего падишах сидит здесь только для виду и никакого своего воля не имеет, а что русского, английского и австрийского посланники скажут – тому и быть. И турки этого очень хорошо понимают. Ну вот… Посмотрите еще раз на Айя-Софию снаружи, – сказал он, когда коляска выехала на площадь.
Глафира Семеновна вынула бинокль и стала смотреть на мечеть.
– Нет, некрасивая она снаружи. Глыба, каменная глыба, и ничего больше. И как невзрачна она снаружи, так великолепна внутри!
– Да уж внутренность ее век не забудешь, – поддакнул Николай Иванович. – А снаружи именно каменная глыба, грязная, облупившаяся. Но скажите, пожалуйста, отчего ее турки не отремонтируют? – задал он вопрос Нюренбергу.
– Пхе… Отчего! Оттого и не ремонтируют, что они теперь не свои. Денег мало, деньги нужно на Долмабахче, на Ильдиз-киоск, так зачем их тратить на Айя-София! Кто Константинополь возьмет – тот и отремонтирует.
– А что это такое Долмабахче? – спросила Глафира Семеновна.
– Султанского дворец. На дворцы нужно деньги, на придворных, на войско. И на этого-то предмет не хватает, так какого тут Айя-София!
– О, Нюренберг, да вы либеральничаете! – поддакнул ему Николай Иванович.
– Здесь всякого человек так либеральничает, потому всякого человек знает. Об этого в газетах только не печатают, а по кофейного домам все разговаривают. И нашего султан знает, что он не свой, так зачем на Айя-София тратиться? – рассуждал Нюренберг.
– Ну-ну… Кажется, у вас очень уж мрачные мысли о Константинополе, – заметил ему Николай Иванович и спросил: – А куда мы теперь едем?
– Сейчас я вам покажу старого константинопольского водопровод. Еребатан-серай он называется, по-русски – Подземного за`мок. Мы спустимся с факелом под землю…
– Нет-нет! Под землю я уж ни за что спускаться не буду, – перебила Глафира Семеновна Нюренберга.
– Но ведь это,
