стал приглашать гостей войти в лавку. В лавке уже сидели на полу, на грязной циновке, поджав под себя ноги, чалма из тряпиц, с необычайно смуглым лицом и замасленная, порыжелая, когда-то красная феска, в седых усах и с распахнутым воротом рубахи, в котором виднелась темная, мускулистая, волосатая грудь. Они что-то ели из чашек прямо пальцами. Завидя гостей в европейских костюмах, они поднялись с циновок и встали к стене.
– Сидите, сидите, почтенные! – махнул им рукой Николай Иванович и прибавил: – Селям алейкюм!
– Сабахыныз хайр ола, челеби![149] – откликнулась тряпичная чалма, приложив ладонь ко лбу.
– Николай Иваныч, только я на пол не сяду… – сказала Глафира Семеновна, не видя мебели в лавчонке, но хозяин лавки уже вытаскивал из-под прилавка два некрашеные табурета и говорил:
– Отур буюрун[150], эфендим! Отур буюрун, мадам. Русые? – спросил он их, сдернул с полки маленький молитвенный коврик, покрыл им один из табуретов и указал на него Глафире Семеновне.
– Россия… Россия… Из России… – отвечал Николай Иванович и прибавил, обращаясь к жене: – Какой радушный турок! Смотри, как он радуется! Не знает, чем услужить. Ну, садись на коврик.
Супруги сели на табуреты и придвинулись к прилавку. Турки уселись у ног их на циновке и продолжали есть из чашек. Кафеджи суетился около самовара и заваривал чай в маленьком чайнике. Нюренберг стоял на улице и покуривал папироску.
– Спросите, откуда у него взялся русский самовар, – сказал проводнику Николай Иванович.
Нюренберг заговорил с кафеджи по-турецки и потом сообщил:
– Он говорит, что здесь много продается самоваров, в Пере, в русского магазине. А купил он его потому, что к нему очень часто русские матросы заходят чай пить. Самовар у него давно. Он говорит, что в самоваре скорее скипятить горячего вода, чем в чайнике на турецкого тагане.
– Глаша! Слышишь! Какой разумный турок! – воскликнул Николай Иванович. – Но отчего все так не поступают здесь? Отчего другие не берут с него пример?
– О, эфендим! Здесь самоваров есть у многого турецкого кафеджи, – отвечал Нюренберг. – Вот если вы пожелаете съездить на кладбище в Скутари, то там почти у каждого кафеджи самовар.
– Отчего ж ты мне раньше не сказал! – закричал на него Николай Иванович. – А я мучаюсь, терзаюсь, глотая черную английскую ваксу вместо чая. Что это такое Скутари? Где это такой Скутари?
– Через Босфор, на Азиатском берегу.
– В Азии? Так что ж ты шутишь со мной, полупочтеннейший, что ли! Разве я про Азию спрашиваю! – И Николай Иванович даже сверкнул глазами.
– О, успокойтесь, эфендим, – улыбнулся Нюренберг. – Азия от нас близко. Азия от нас недалеко. Азия от вашего гостиница всего полчаса езды. Мы теперь в Европе, а уж через Босфор будет Азия, а наш Босфор все равно что ваша Нева.
Николай Иванович слушал и не доверял.
– Верно, верно. Он не врет… – шепнула мужу Глафира Семеновна. – Я учила. В пансионе учила… Помню…
Кафеджи между тем расставлял чашки на прилавке и блюдце с сахаром.
LXXVI
Супруги, сидя у прилавка, пили чай, и Николай Иванович то и дело похваливал его, говоря:
– Вот это чай… Вот это настоящий чай. Не вакса какая-нибудь английская, скипяченная.
Чай был действительно превкусный, свежезаваренный.
Странно было видеть мужчину, одетого по-европейски, и с ним рядом нарядную даму в модной шляпке, сидевших в лавчонке уличного кафеджи и пивших чай, прихлебывая его с блюдечка. Очень естественно, что прохожие начали останавливаться и с удивлением смотреть на них. Подскочил длинноволосый нищий дервиш в грязном балахоне и с криком «Гу-гу» протянул им свою чашечку для сбора подаяния. Просила милостыню черномазая, грязная цыганка, у которой торчал из-за спины ребенок, помещенный в кузовке. Пришли торговцы из соседних лавок и тоже остановились, с любопытством осматривая супругов и расспрашивая об них у стоявшего тут же Нюренберга. Странно было для всех, что люди приехали в щегольской коляске и сидят при такой обстановке. Нюренберг объяснял им как мог каприз своих клиентов. Турецкий гортанный говор так и стоял в толпе. Остановился даже проезжавший мимо черкес-всадник и присоединился к разговору.
– Послушайте, Нюренберг, разгоняйте, пожалуйста, публику. Чего это столпились и смотрят, как на зверей каких! – сказал Николай Иванович проводнику.
Тот пожал плечами, но крикнул что-то по-турецки толпе. Кафеджи замахал на остановившихся руками и одного из любопытных даже отпихнул в плечо, но толпа не расходилась, и вдруг из нее раздался русский ломаный говор:
– Здравствуй, господын русскый эфендым! Из Москва прыехалы? Поклон мой, дюша моя, вам! Мы тоже в Руссыи были. В Нахычевань были, в Ростов-на-Дону были. Здравствуй, барыня!
Из толпы выдвинулся черный, как жук, усатый пожилой человек с небритым щетинистым подбородком и кланялся, прикладывая ладонь руки ко лбу и к груди. Он был в феске, в жилете и в переднике, запачканном кровью, а у пояса его висел большой нож в чехле.
– Армянин? – задал вопрос Николай Иванович, сообразив при упоминании о Нахичевани о национальности говорящего.
– Арменски человек, – кивнул тот. – Мы мясник, фруктовщик будем. Ходы на час, дюша мой, покупать апельсины. Кишмыш есть, коринка есть. Наша лавка здесь рядом.
– А в самом деле, недурно бы купить апельсинов, – сказала Глафира Семеновна.
– Есть, есть, барыня! Хороши портогалы есть. Угощение дадим. Из Москва? – спросил армянин.
– Нет, из Петербурга.
– Знаем Петербург. И там есть арменски люди.
– А вы давно здесь в Константинополе? – начались расспросы.
– Мы настоящий стамбулски арменин есть, а только торговали в Нахичевань и в Ростов-на-Дону. И папенька, и маменька наши из Стамбул.
Супруги допивали чай, а мясник-армянин ждал и расспрашивал их, где они остановились, нравится ли им Стамбул. Он сам спросил себе у кафеджи чашку кофе и не только выпил кофе из маленькой чашечки, но даже вылизал из нее языком всю гущу, оставшуюся на дне. Но вот супруги напились чаю, щедро рассчитались с кланявшимся и скалившим от восторга зубы кафеджи, и армянин повел их в свою лавку, находившуюся дома через два. Вся толпа тотчас же перекочевала за ними. Купили они у армянина апельсинов, миндальных орехов, фисташек. Армянин усадил супругов у себя в лавке и, послав к кафеджи за кофе, стал их потчевать кофе. Отказаться было неловко. Он уже узнал, как зовут супругов, и величал их по имени и отчеству. Николай Иванович спросил в свою очередь как зовут армянина.
– Карапет Абрамьянц, – отвечал он. – Карапетка… Зовите Карапетка – вот и все.
– С какой стати? Вы купец, я купец. Одного поля ягоды мы. Будем звать и вас по отчеству. Карапет Иваныч, что ли?
– Зачем Иваныч? Папенька мой был
