Читаем без скачивания День учителя - Александр Изотчин

Несмотря на редкость встреч и скудные сексуальные радости, которыми одаривала молодого человека Настя Костюк до своего отъезда в Подмосковье, Андрей, проводив ее на дачу, в целом остался доволен тем, как развивались их отношения. Не смущала его и неуверенность в чувствах девушки. «У нас было слишком мало времени. Она каждый день училась, сейчас из Москвы уехала. Вот вернется, тогда… Тогда все будет совсем хорошо», — так он размышлял, расхаживая по подвалу в ночь после прощания с Настей. Его даже не беспокоило чувство голода — а ведь сразу после посещения квартиры Костюк он помчался на «Шаболовскую» и ничего не купил поесть на время дежурства. В понедельник Мирошкин уже сидел в библиотеке в компании с Куприяновым. На повестке дня у Андрея стояла историография любимой Смуты, и с этим вопросом справиться было несложно — его тема. Потом оставались еще «крестьянские восстания», «развитие капитализма в России» и «проблема абсолютизма» — много для двух недель. Андрею хотелось сделать все именно за эти две недели, чтобы полностью освободиться к возвращению Насти. Был август месяц, по улицам по-прежнему ходили красивые девушки, но Мирошкину не приходило в голову возобновить «сезон». Как же можно так обмануть ожидания Настеньки?! А раньше его подобные сантименты не смущали. Всего за два года до этого он при таких же обстоятельствах довольно-таки цинично «задвинул» Риту Сергееву… Ну, ту, косую, из «Мориса Терезы». А ведь виделись они чаще, да и сексом она с ним занималась с большим интересом. Но то Рита, а это Настенька — тепличное существо, девушка-восторг. И забыл он Риту сразу, а вот Настю вспоминал с неизменным удовольствием, мысленно пробегая глазами по ее изящному телу. Он даже пакетик с волосами девушки, изрядно распухший со дня знакомства от неизменно пополняемого содержимого, носил теперь в нагрудном кармане… Было, правда, еще одно обстоятельство, стимулировавшее верность Мирошкина, хотя о нем ему думать было стыдно, но — думалось. Ему очень нравилось, что Настя была дочерью генерала, со всеми вытекающими для ее будущего мужа последствиями. Что это за последствия, Андрей не детализировал, но не сомневался, что они будут недурными. А между тем жизнь подбрасывала ему искушения. Правда, с первым из них — явлением в библиотеку Ирины Завьяловой — он справился легко.

Завьялова была та лаборантка с кафедры методики, которая помогла ему с преподавателем по английскому. Они учились на одном курсе, но Ирина возникла в их группе только со второго курса, после зимней сессии, перевелась с вечернего отделения. В год их поступления она не добрала одного балла, и девушке предложили «вечерку». Так везло не всякому, и всезнающая Махмурян, сама неудачно поступавшая на истфак два раза, выудила у Завьяловой объяснения — за нее ходил хлопотать папа.

— А кто у нее папа? — поинтересовался Мирошкин, двигаясь с Куприяновым и Хмурей к метро и разглядывая шедшую впереди них в том же направлении новенькую.

— А папа у нее, — с каким-то торжеством в голосе, верно от осознания собственной информированности, возвестила Хмуря, — работал в ЦеКа!

Эти подробности биографии Завьяловой, несомненно, заинтересовали тогда всех присутствующих. По крайней мере получили объяснение недешевые, хотя и не новые, наряды, которые носила в институте Завьялова. «В общем ничего, — отметил тогда про себя Мирошкин. — Крепенькая, мордашка симпатичная, волосы светлые — крашенные, грудь большая, попа… Ну, попа толстовата малость. Нет, ничего, ничего».

— И что она в нашем гадюшнике делает? — удивился Куприянов. — Что, папа не мог ее куда-нибудь в МГИМО пропихнуть?

— О, это отдельная история, — с еще большим азартом откликнулась Хмуря. Она положительно знала все обо всех, и, самое забавное, окружающие, прекрасно осознавая, что у нее ничего не держится на языке, рассказывали Махмурян о себе подчас довольно интимные вещи.

«Отдельная история» Завьяловой была и грустной, и смешной. Так по крайней мере показалось Мирошкину, когда он узнал ее во всех подробностях. Завьялова поступила на истфак из-за любви. Воспитанная родителями в соответствии с идеалом советской девушки серьезной и цельной личностью, она познакомилась на дне рождения у подруги с каким-то парнем, несколько старше ее, который великолепно играл на гитаре, и влюбилась в него сразу и без памяти. Когда гости крепко выпили и начались танцы, харизматичный гитарист пригласил Ирину и принялся рассказывать ей о том, что он мечтает о большой семье, детях, вообще любит детей и даже хочет создать «кооперативный» детский сад-школу, где будут формироваться гармонично развитые личности. «Я ведь, Ирочка, учусь в педагогическом, на математическом, — выдыхал он ей в нос слова, пахнущие водкой, — я естественник и мечтаю встретить девушку, такую же красивую, как вы, но с гуманитарным образованием. Мы бы с ней вместе могли создать такой детский сад». Вечер закончился, гитарист проводил Ирину домой, поцеловал зардевшуюся ученицу выпускного класса в щечку и исчез. Но Завьялова решила соответствовать его идеалу. Она хотела встретить его уже студенткой истфака или филфака пединститута и дальше пойти по жизни рука об руку. Пробившись на «вечерку», девушка, полная самых радужных надежд, заявилась к той же самой подруге на день рождения.

— А где же Сережа? — недоуменно поинтересовалась она у именинницы уже ближе к концу вечера.

— А Сережу я уже полгода не видела, — ответила подруга. — Он, как женился, перестал посещать нашу компанию. Жена у него строгая.

— Женился?! На ком?

— Не знаю, на какой-то однокурснице, — в голосе хозяйки праздника ощущалась злость. «Она вообще какая-то стала странная последнее время, — грустно подумала про подругу Ира. — Взяла и зачем-то поступила на филфак, хотя всегда по физике хорошо успевала».

Любовная неудача подкосила Завьялову. История ее мало интересовала, выбор института теперь казался страшной ошибкой, девушка спала, ела, аккуратно посещала пары, ехала домой, опять ела и спала. Все это происходило в каком-то тумане. Постепенно она стала замечать, что ест и спит с каждым днем все больше и больше. На весы ей было просто страшно вставать. Наблюдая расползавшуюся вширь дочь, родители решили ее взбодрить и зимой направили в санаторий. Это пошло ей на пользу — там оказалось много мужчин, в основном, правда, немолодых, которые все как один принялись добиваться расположения пышной первокурсницы. Ирина ожила, повеселела, увлеклась лыжными прогулками, встала на коньки. Вес начал стремительно падать. Девушка ощущала себя королевой, никому не ответившей взаимностью. Позитивное настроение не смогло испортить даже открытие причин ее феноменального успеха, сделанное соседкой по комнате в санатории — сорокалетней некрасивой, но довольно игривой теткой: «Тут основной контингент мужиков — это те, кто лечится от простатита, им врачи в качестве укрепления даже рекомендуют активный секс. Вот они и носятся за тобой как одержимые. А ты, смотрю, момент не ловишь. Я сюда третий год езжу. За две недели оттягиваюсь на год». Вернувшись в Москву, Завьялова устроилась работать на кафедру. Платили мало, но ей важно было стимулировать себя пораньше выбираться из кровати, и, потом, так было проще перевестись на дневное отделение, которое казалось престижнее. А еще какая-никакая, но стипендия.

История ее первой любви в пересказе Хмури не вызвала у однокурсников сочувствия. Более того, она даже подпортила ей репутацию. Мальчики посмеялись над «этой дурой», а девочки… Тут все было сложнее. Мешковская, которая, исходя из личного горького опыта, вроде бы могла посочувствовать новенькой, ее, напротив, возненавидела — у Завьяловой оказались весьма патриотические взгляды, она убивалась по поводу крушения СССР, что в совокупности позволяло Мешковской сделать вывод: ее тезка «такая же фашистка, как этот Куприянов». Кстати, на Куприянова Завьялова, кажется, поначалу положила глаз, что породило к ней неприязнь другой страдающей «брошенки» — Сыроежкиной. Ее чувства обязан был разделить Лещев. Они даже не пригласили Завьялову на свою свадьбу, сославшись на то, что «недостаточно ее знают». Куприянов же остался равнодушным к знакам внимания со стороны «аппетитного пончика», как он за глаза называл иногда Ирину. «Зря ты так, — поучала его Махмурян, — у девушки положение, трехкомнатная квартира у родителей на «Октябрьской», в одном доме с академиком Поморцевым». Это заинтересовало случайно услышавшего их разговор Мирошкина. Борис Сергеевич Поморцев был постепенно угасающим в Новейшее время советским историческим светилом — факт его соседства с Завьяловыми Мирошкин крепко запомнил. Единственный, кто начал проявлять к Завьяловой вполне определенный интерес, был Поляничко, но без всякой взаимности с ее стороны — его грубые манеры вызывали раздражение у строгой девушки из интеллигентной московской семьи. Зато с Мирошкиным у нее сложились ровные дружеские отношения, без всякого, казалось, намека на возможность их любовного продолжения. Они жили параллельной жизнью. Андрей знал, что с кем-то Завьялова встречается, он заметил к середине третьего курса, что девушка вдруг «расцвела». «У нее большая любовь», — пояснила Махмурян. Зато в сентябре следующего учебного года Ирина явилась на учебу совсем «потухшая» — «большая любовь», судя по всему, закончилась. Мирошкину показалось, будто в манерах Завьяловой что-то поменялось. «Трахнули ее, что ли, наконец?» — предположил он. На какое-то время Завьялова ушла в себя, но по весне приободрилась и, к удивлению Андрея, стала проявлять к нему больший интерес. «Чего это она вдруг? После стольких лет знакомства?» — уж ее-то он точно в качестве сексуального объекта не рассматривал никогда, а потому потуги девушки встретил, внутренне над ней посмеиваясь. А она явно искала пути к сближению — записалась на один с ним спецкурс, на практику в школу, предлагала вместе ходить на курсы английского языка, по пустым поводам звонила домой и увязывалась за молодым человеком после занятий, благо чаще всего он ехал в библиотеку — и так весь пятый курс. Иногда она срывала на него раздражение, говорила колкости — ее явно злило то, что Мирошкин не обращает на нее внимание. Незадолго до конца обучения Ирина даже помогла ему выбрать ремень на брюки, а по ходу представления, которое устроили студенты во время последнего звонка, Мирошкин и Завьялова должны были восседать на сцене, в картонных коронах, изображая неких царственных особ, одобрявших происходившее действо. «А вы хорошая пара с Ирочкой», — сообщила своему ученику после окончания представления Плещеева. Стоявшая неподалеку Завьялова поглядела на профессора с благодарностью. «Ну что, Ириш, после благословения учителя мне остается только на тебе жениться», — Мирошкин был слегка навеселе и не подумал о возможных последствиях своих слов.