Удивительно не то, что старых рабов посылают на Судилище, удивительно то, как они доживают до таких лет.
Уолли тяжело опустился на деревянный стул, у которого не было спинки, и задумался. Джа уже обо всем сообщили. Анаси вернулся к своим делам в саду. Джангиуки так и остался лежать под кустом и сейчас, конечно же, привлекает внимание насекомых.
Убийство! То, что он сделал, – это настоящее убийство и на Земле, и в Мире. Он мог бы покончить с Джангиуки совершенно законным путем. Вызов, выпад, блеск меча – для Шонсу это дело пяти секунд, и никто бы даже бровью не повел. Но он захотел быть милосердным и вот теперь стал убийцей. Джангиуки третьего ранга… Он не сделал ничего плохого. Он выполнял приказ – следил за Шонсу. Шпионить за гостем – это еще не нарушение законов гостеприимства, хотя и дурной тон. Его единственная ошибка в том, что он принес клятву крови, не зная, какие есть на то основания; конечно же, рядом, держа меч наготове, стояли Тарру, Трасингджи или кто-нибудь другой. У парня не было выбора. Может быть, Тарру и нашел какое-нибудь правдоподобное объяснение: «Светлейший Шонсу похитил меч Богини, а мы должны его вернуть». В такое поверить достаточно легко, особенно если в противном случае тебя ждет смерть.
Рано или поздно Тарру поймет, что Шонсу не собирается возвращаться в свою комнату. Начнутся поиски. Найдут тело Джангиуки. И моральные проблемы Тарру решатся сами собой. Гончие залают.
Рабовладение, поклонение идолу, смертная казнь, телесные наказания… все это привело бы Уолли Смита в ужас. Теперь еще и убийство. Мораль всюду одинакова – так он сказал мальчику. А бог ему ответил, что об этом надо забыть. Он не смог. Шонсу убил бы Джангиуки без всяких угрызений совести, он поступил бы согласно сутрам и не чувствовал бы за собой никакой вины. Вопросы гостеприимства решились бы простой цитатой из той или иной сутры, и никто бы не посмел оспаривать его правоту. А Уолли Смит этому не научился. Он обещал, что постарается стать воином, но из этого, кажется, ничего не получится.
Богине придется найти кого-то другого.
В соломе что-то зашуршало. Он вскочил, но тут же понял, что там никого нет, по крайней мере из людей.
Интересно, а бывал ли здесь Хонакура и что он обо всем этом думает?
Он, наверное, пустился бы в рассуждения о том, что рабство – это наказание за дурные поступки в прошлой жизни. Тяжело, когда тебя наказывают за то, о чем ты даже не помнишь. Но Уолли обещал, что не станет учить Богиню, как управлять Ее Миром.
Здесь жили сотни рабов. В оружейной – сотни мечей. Уже не первый раз Уолли представил себе эту армию. И опять, как и всегда, он эту мысль отклонил. Сутры разрешают в случае опасности вооружать мирных жителей, но рабы там упоминаются особо. Такое стало бы и преступлением, и нарушением законов чести. Но для Уолли важнее была уверенность в том, что это превратится в настоящую бойню. Воины, несомненно, сильнее, и значит, он погибнет сам и погубит невинных людей. Кроме того, он понимал, что рабы так далеко не зайдут. Они испугаются возмездия. Ни одна рабовладельческая цивилизация не может терпимо относиться к восстанию рабов, независимо от того, кто стоит во главе этого восстания. Если Шонсу возьмет на себя роль Спартака, весь остальной Мир объединится против него.
Что делать? Уолли попробовал понять ход мыслей Тарру. Он, должно быть, чувствует себя неуютно. Движимый низкими стремлениями, он заставляет воинов приносить ему клятву, а это – нарушение правил чести. Приказ сохранять это в тайне – еще одно нарушение. Есть предел всему, и он не сможет долго держать свою армию в повиновении. Он даже не знает, насколько им можно доверять. Значит, Тарру чувствует, что должен спешить. Ему надо как можно скорее найти меч, а потом уйти отсюда. Шонсу – его единственная путеводная нить: даже если он и в самом деле не догадывается, где находится меч, он должен знать того, кто это знает. А сети – для того, чтобы взять Седьмого живым.
Наказанием будет смерть, сказал бог, или нечто, что хуже смерти, Тарру замышлял пытки.
Скрипнула дверь, и в подвал вошла Джа. На спине сидел Виксини. Уолли привстал сколько мог, поцеловал ее и пододвинул еще один сломанный стул, чтобы они могли сесть рядом.
Джа улыбнулась и сжала ему руку.
Уолли сам удивился тому, какое огромное облегчение он почувствовал, увидев ее. Не взяв Джа в заложники, Тарру пропустил явный путь к победе. Но ни один нормальный воин не отдал бы рабыне свое сердце, как сделал это Уолли, так что Тарру не мог бы даже предположить такое.
Уолли попытался объяснить ей все это, но она удивилась так же, как удивился бы Тарру.
– Что-то у меня ничего не получается, Джа.
Она молча смотрела на него. Неужели его вина так заметна? Неужели «убийца» уже написано у него на лбу?
Но нет.
– Вы знаете, чего хотят от вас боги? – сказала она наконец.
В этом-то вся суть.
Он кивнул.
– Да, знаю. И я не хочу этого делать. Ты права, любимая, я должен научиться быть послушным. – Он опять уставился в пол.
– Ани сейчас придет, господин. Достопочтенный Тарру и его люди все еще в комнате. За мастером Нанджи пошла Кио.
– Кто такая Кио?
Во тьме блеснули белые зубы Джа.
– Его подруга. Раньше он не мог завести себе девушку, а теперь вы дали ему столько денег… Он истратил на нее уже половину меча.
Уолли улыбнулся, но ничего не сказал. Заманивать Нанджи обратно к акулам – несправедливо, но он должен это сделать. В любом случае Нанджи надо предупредить, а когда он поймет, что его повелителю угрожает опасность, он прибежит сам.
Какие распоряжения отдал Тарру? Нанджи могут убить прямо у входа.
Виксини захныкал. Джа распеленала его, и он, как большой коричневый жук, отправился исследовать окрестности.
Опять скрипнула дверь, и вошла Ани, вся окутанная темнотой. Во мраке белело только ее страшное лицо: оно парило под потолком, а черная повязка напоминала дыру. Волосы ее были зачесаны назад, а надо лбом светилась тонкая полоска серебра – некрашеные корни. Она почтительно присела перед Уолли, хотя и не смогла удержать улыбки при виде того, что господин седьмого ранга сидит, скорчившись, в подвале рабов. У ее сына ума было немногим больше, чем у растений, которые он разводил, но сама Ани всю жизнь занималась мужчинами. В ней была некая примитивная природная проницательность, некая властность, делавшая ее настоящей Королевой Рабов. – Я очень благодарен тебе, Ани, – сказал Уолли.
– Я вам тоже, светлейший. Вы тогда хорошо обошлись со старухой. Мало кто сумел бы не обидеться.
– Я тоже был пьян, – сказал он, – но боюсь, что больше такой возможности не представится. Что слышно о Тарру?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
