На сей раз ему приснился сон, какого он раньше еще не видел, и этот сон показался ему самым умопомрачительным из всех. Проведя немало счастливых минут в полете, паря высоко в воздухе, залитом солнечным светом, он вдруг почувствовал, какие тяжелые у него ноги. Вместо того чтобы болтаться в воздухе позади него, они начали сами по себе тянуть его вниз, к земле, как будто его ступни вдруг заключили в свинцовую оболочку. Его движение вперед замедлилось и затем вообще прекратилось. Он теперь падал ногами вниз в море – падал все быстрее и быстрее, глядя уже не на морские волны, а в бескрайнее чистое небо над головой. После нескольких напряженных минут, все время ожидая удара о воду, но не зная точно, когда это произойдет, он вдруг, сильно вздрогнув, проснулся и, тяжело дыша и аж вспотев от волнения, увидел себя среди скомканных простыней.
Дожидаясь, когда его дыхание снова станет спокойным, он сосредоточил внимание на круглом потолке комнаты. Этот потолок по его просьбе когда-то покрасили так, чтобы он был похож на небо, – в лазурно-голубой цвет и с белыми пятнами облаков на нем. Художники также нарисовали кое-где птиц – голубей, скворцов, воробьев и одного белого кречета. Бульшая часть потолка, однако, была выкрашена в голубой цвет. В самом центре было изображено полуденное солнце – золотой диск с завитками огня, тянущимися во все стороны от его края. Это было то небо, которое он любил и пролететь по которому мечтал. Да, он мечтал сбросить оковы, связывающие его с землей, и взмыть вверх, чтобы чувствовать себя невесомым и ничем не связанным.
– Коста?
Он услышал ее мягкий голос, который доносился как бы издалека. Несколько мгновений спустя голос раздался снова:
– Коста! Это я. Ты не спишь?
Это была Ямина. Даже теперь она спрашивала у него разрешение на то, чтобы войти в его комнату.
– Да… да… входи, входи, – сказал он, все еще таращась на потолок.
Девушка открыла дверь не более чем на несколько дюймов и проскользнула в спальню. Тяжелая ткань платья зашуршала, когда она повернулась, чтобы закрыть дверь. Затем она подошла быстрым шагом к его кровати. Сторонний наблюдатель мог бы счесть ее чужачкой, вторгшейся на чужую территорию, однако в действительности Ямина жила во дворце родителей принца Константина в течение вот уже шести лет. Это был теперь единственный имеющийся у нее дом, и ее приняли здесь радушно, но она по-прежнему ходила по комнатам и коридорам с таким видом, как будто жутко боялась, что ее обнаружат здесь стражники.
Она опустилась на колени и взяла его правую руку в свои. Заговорив с ним, она стала гладить его тонкие изящные пальцы.
– Они уже близко, – сказала она.
– Я знаю, – тихо отозвался Константин, посмотрев на ее макушку. Она склонила голову, как будто собиралась молиться. Ямина же, не поднимая взгляда, уставилась на его ладонь. – Им явно нравятся их барабаны.
– И их трубы, – сухо произнесла она и фыркнула. – Думаю, что не ошибусь, если скажу, что они хотят, чтобы у нас не было никаких сомнений относительно их присутствия здесь. И относительно их намерений.
– Я полагаю, ты права, – сказал он и улыбнулся.
Уязвимость бледной кожи ее головы, видной в месте пробора длинных каштановых волос, напомнила ему о ребенке, которым она была, когда он впервые увидел ее, расположившуюся, словно какая-то райская птица, на балюстраде внутри собора Святой Софии несколько лет назад. Именно тогда его прежняя жизнь закончилась и началась новая жизнь. Он протянул свободную руку к ее лицу и погладил по щеке так ласково, как только смог. Она улыбнулась в ответ, и он своими пальцами почувствовал, как изменилось выражение ее лица.
Его подбадривающее прикосновение, похоже, вернуло девушке состояние душевного покоя, в котором она нуждалась, – пусть даже ей доведется пробыть в таком состоянии недолго. Она посмотрела ему в лицо впервые с того момента, как вошла в комнату. В ее поведении по отношению к принцу неизменно чувствовалась робость, хотя она знала, что ему нравится, когда она рядом с ним. Ведь это она, Ямина, когда-то сделала его мир меньше, чем он был до того, и теперь она полностью заполнила этот мир.
Даже с того места, где она встала на колени на покрытом плитками полу возле его кровати, она могла видеть, что его ноги были расположены как-то странно – не на одной линии с его туловищем. И она знала, что он, как всегда, не ощущал этого. Он казался поломанным на две части, как молодое деревце, сломанное надвое бурей. Он и в самом деле был поломанным, и ей всей душой хотелось исцелить его – или, по крайней мере, выпрямить его сейчас (так, как она выпрямляла простыни, на которых он лежал). Однако она понимала, что даже малейшая попытка сделать это уязвила бы то, что еще оставалось в нем от его мужской гордости, а потому оставила его лежать так, как он лежал.
Он лежал, как ее личный Христос, который явился для того, чтобы спасти одну ее, и заплатил очень высокую цену за это свое благодеяние.
– Ты все еще хочешь это провернуть? – спросил он. – Даже теперь, когда эти незваные гости явились к нам? Я имею в виду, что одним только небесам известно, чем мы будем их кормить.
Несмотря на явную легковесность его вопроса, улыбка исчезла с губ Ямины, как исчезает солнечный свет, когда наступает ночь.
– Как ты смеешь спрашивать у меня такое? – сказала она, и из ее глаз вытекли две горячие слезы, как будто он только что ударил ее. Ее взгляд стал свирепым, в нем явно чувствовался вызов, а подбородок был высоко вздернут. – И зачем говорить так? Я не собираюсь ничего проворачивать. Я просто хочу, чтобы это произошло. – Ее голос задрожал. – А ты разве не хочешь? Ты разве не хочешь?
Быстрота смены эмоций у Ямины, их появление и исчезновение очаровывала молодого принца и иногда вызывала у него желание громко расхохотаться, но на этот раз внезапная серьезность и сопровождающее ее обиженное выражение лица согнали улыбку и с его губ.
– Я тоже хочу, – сказал он, кивая, и обхватил ее сердцевидное лицо обеими ладонями. Своими большими пальцами он поймал ее слезы, а затем слегка провел кончиками пальцев по линиям ее скул – так, как будто открывал книгу на своей любимой странице. – Я тоже хочу.
Когда он несколько недель назад попросил ее выйти за него замуж, он заранее знал, что она скажет «да». По правде говоря, он уже давно чувствовал, что она принадлежит ему, хотя иногда в глубине души сомневался, является ли дар, который ему пришлось преподнести, благословением или проклятием. Она любила его – он это знал, – но было ли справедливо привязывать ее к нему на всю оставшуюся жизнь?
То, что его отец охотно одобрил их помолвку, удивило его больше всего. После несчастного случая, произошедшего с ним, принцем, он почти не показывался на людях. Его исчезновение из придворной жизни, похоже, было одобрено императором, и поэтому, когда Константин заявил о своем намерении жениться на Ямине, он ожидал, что император по меньшей мере ахнет.
