Затем он лег на бок, все еще не распрямляя рук, ног и туловища, и стал поворачивать маленькую фигурку, сделанную из плотной бумаги. Он делал это до тех пор, пока силуэт гонца не сократился до черной линии возле кровати с пологом на четырех столбиках, являющейся сейчас единственным видимым предметом на фоне неба.
Ямина схватила Константина за руку. Хотя это был всего лишь рассказ, во многом основанный на вымысле, она хорошо знала его содержание: султан Мехмед II, узнав о смерти своего отца, стремился как можно быстрее захватить трон. Константин сделал для нее это повествование реальностью, и то, о чем он рассказал ей, было правдой. Крепко вцепившись в его руку, девушка не отпускала ее.
– Какую бы бурю ни вызвал этот гонец, она обошла его стороной, – сообщил Константин, переходя на шепот, – и он никак не пострадал.
Именно таким вот образом – лежа в теплой и душистой темноте спальни ее принца – Ямина изучила историю своего города, Византийской империи и тех, кто подобно туркам Мехмеда пытался причинить ей вред.
– Все те, кто находился в коридорах, вскоре поняли, что Мехмед направляется в конюшни, и некоторые из них стали кричать через окна конюхам, чтобы те готовили лошадей, – громко, чтобы его голос соответствовал волнению и дурным предчувствиям, охватившим его персонажей, произнес Константин.
– Взгляд Мехмеда был направлен вперед, как будто он смотрел на что-то далекое, чего, кроме него, не мог видеть никто.
Константин, взяв свободной рукой маленькое зеркало, поиграл им, чтобы изобразить на мгновение ослепительную вспышку.
– Никто не осмеливался заговорить с ним: все опасались, что он может обругать или наказать за это. Они украдкой поглядывали на него, пытаясь хоть что-нибудь понять по выражению его лица.
– Сколько ему было лет? – спросила Ямина, тем самым развеивая чары, действующие на нее во время повествования Константина. – Сколько ему было лет, когда он узнал, что его отец умер?
– Не больше семнадцати, – ответил Константин, все еще играясь с зеркалом и перемещая тоненькую полоску света туда-сюда по стене.
– Такой молодой, – сказала она. – А почему он так спешил? Ведь в любом случае трон должен был занять именно он.
Константин засмеялся.
– Трон мог занять тот, у кого имелось достаточно храбрости и сил, чтобы захватить власть, – сказал он. – Такие уж порядки у османов. Там, где много сыновей – а ведь в гаремах рождается немало отпрысков султана, – всегда есть повод для борьбы за трон. И каждый из сыновей султана после смерти отца может предъявить свои права на трон.
– Поэтому они умерщвляют даже детей – так, на всякий случай, – сказала она.
– Ты имеешь в виду Маленького Ахмета? Иногда я жалею о том, что рассказал тебе эту сказку.
– Это никакая не сказка, – возразила Ямина. – Что же это за мир, в котором маленький ребенок представляет угрозу для султана?
– Подобная жестокость свойственна не только туркам, – заметил Константин. – Не забывай о моей собственной семье. Многие мои предки избавлялись от своих родственников. Один из них ослепил своего сына и трехлетнего внука только ради того, чтобы они не могли претендовать на трон.
Ямина закрыла глаза и отвернулась от него.
Чтобы отвлечь ее от мрачных мыслей, Константин вернулся к своей игре теней: два отряда всадников приблизились друг к другу, но остановились, когда между ними еще оставалось почтительное расстояние.
– Огромная орда – и простолюдины, и знать – выехала из столицы государства, чтобы встретить приближающегося Мехмеда. Еще издали увидев Мехмеда и его свиту, они спешились и, держа своих лошадей за поводья, пошли дальше в полном молчании. Новый султан, подъехав к ним, тоже спешился, а вслед за ним спешились и все те, кто его сопровождал.
Константин свел тени так, чтобы они стали похожи на большую толпу.
– Когда они подошли друг к другу, раздался громкий крик – крик траура по скончавшемуся султану, и по всей широкой равнине зазвучали скорбные вопли и причитания. Они прекратились так же внезапно, как и начались, и после этого все мужчины и женщины опустились на колени перед новым султаном и стали его восхвалять.
32
Рим, двадцатью одним годом раньше
Было все еще темно, но рассвет уже приближался. Правое плечо Изабеллы оказалось обнаженным, и она, неглубоко дыша, медленно потянулась к нему левой рукой. Ее кожа была холодной, как у трупа. Что ж, тем лучше. Она не могла рисковать и снова заснуть, а прохлада лишь укрепила ее в намерении встать и уйти.
Откинув в сторону покрывала, она свесила ноги с кровати и, приподнявшись, села. Только после этого, сидя спиной к кровати, она смогла позволить себе посмотреть через плечо на него. Поскольку в комнате было темно, она скорее почувствовала, чем увидела, что Бадр лежит на животе. Его лицо было повернуто от нее, и это было ей на руку. Где-то далеко за пределами этого дома запела какая-то птица, предвещая восход солнца. Робкие звуки ее пения помогли Изабелле решиться оторвать взгляд от своего любовника – что было нелегко, – и она, закрыв глаза, пообещала себе, что больше на него не посмотрит.
Она услышала, как он застонал и пробормотал несколько слов, которых она не разобрала. От него, похоже, исходил жар, который возможен только при болезни. Он вскоре тоже проснется. Ей было очень неприятно покидать его в тот момент, когда ему нездоровилось, но что-то в глубине души подсказывало ей, что сейчас для ухода наступило самое подходящее время.
Она выскользнула из спальни и, не оглядываясь, стала красться по узкому коридору. Из высоких окон, расположенных в верхней части стен, в коридор попадал лишь очень тусклый свет, и когда Изабелла остановилась возле главной двери, чтобы одеться, она лишь с трудом смогла что-то разглядеть. На стене неподалеку от нее имелось зеркало, и она задержалась перед ним на несколько мгновений – ровно настолько, сколько ей потребовалось для того, чтобы убедиться, что у нее вполне приличный вид. Ее длинные темно-русые волосы были распущены и доходили ей до середины спины. У нее сейчас не было времени делать себе какую-либо прическу, и, остановившись только для того, чтобы набросить на плечи накидку, она открыла дверь этого городского дома и вышла в предрассветные сумерки. Черноголовые морские птицы стали громко кричать где-то над крышами домов. В их пронзительных криках чувствовались голод и грусть.
Идя по узкому тротуару, освещенному первыми лучами солнца, она вспомнила кое-что из того, что рассказывала ей Ама. Эта старая женщина, сейчас уже слепая и немощная, когда-то была нянькой Изабеллы. Она заботилась об Изабелле с момента ее рождения. И не столько мать Изабеллы или кто-либо другой, сколько Ама, преисполненная любовью, нянчила девочку и любила ее. Более того, нуждалась в ней. Слыша откуда-то сверху тоскливые крики невидимых ей чаек, Изабелла вспомнила интересные рассказы Амы о душах-близнецах.
