— Да, я тебя прекрасно понимаю.
Я встала, чтобы убрать глубокие тарелки, а бабушка начала накрывать стол для второго — свиного филе в тесте, которого я еще никогда не пробовала, но старалась уловить аромат этого блюда через табачный дым.
— И, кроме того, — добавила я, пока бабушка зажгла новую сигарету и села рядом, — эта комната, республиканский флаг, фригийская шапка, все так типично. Я не так много понимаю в политике, но все же кое-что понять могу.
— И все-таки, — перебила меня мягко бабушка, — мы никогда не были красными.
— Нет?
— Нет. Мы были… Как же объяснить, не знаю, поймешь ли. Ты не разбираешься в политике. Никто из твоего поколения ничего не понимает в политике родной страны, так что мне придется очень постараться, чтобы объяснить. Во-первых, мы были республиканцами, а твой дедушка состоял в социалистической партии, куда он вступил еще в юности, еще задолго до того, как я с ним познакомилась. Во-вторых, мы были левыми, мы всей душой разделяли левые взгляды. Мы выступали за аграрную реформу, экспроприацию латифундий, обязательное гарантированное образование, закон о разводах, светское государство, национализацию церковных земель, право на отдых и тому подобное. Мы никогда не были марксистами, у нас не было строгой дисциплины. Наши друзья называли нас вольнодумцами или радикалами до тех пор, пока Леррус не основал свою партию, которая ничего общего не имела с нами. Мы действительно были вольнодумцами, радикалами, хотя на самом деле, если и были похожи на кого-то, то больше всего на анархистов, но другого типа. Анархия — синоним глупости, двусмысленности, бесцельного существования, а мы не хотели, чтобы к нам можно было отнести хотя бы один из этих признаков. В любом случае мы были очень независимыми, мы никогда не вступали ни в одну партию.
— Но голосовали за красных?
— Ничего подобного. Твой дедушка, когда был жив, голосовал за анархистов — по глупости, я бы сказала… Я же только несколько раз смогла проголосовать, когда приняли закон об избирательном праве и разрешили голосовать женщинам. Я только в 36 лет, точно, именно тогда, проголосовала за Народный фронт. Дедушка даже немного рассердился на меня.
— А как он голосовал?
— Он воздержался. Он не был связан с коммунистами. Хайме был особенным человеком, часто казался нелепым, противоречивым. Когда его в этом упрекали, он спрашивал, что такое норма, кто ее видел и когда, в чем состоят правила поведения людей и что такое мир вокруг нас… Но никто не мог ему четко ответить. «Так что во мне скрыт дефект божьего творения», — повторял он. Хайме всех оставил с носом, — бабушка усмехнулась, как будто рассказанная ею история произошла только что. Она радостно постучала каблуками по полу, как бы подчеркивая свой триумф. — Даже если оставить в стороне его речи, он мне казался необыкновенным человеком, очень сообразительным и умным, поэтому он решил стать адвокатом. Он был самым молодым ординарным профессором в Европе. Ты об этом знаешь? В том самом году, когда Франко стал генералом, тоже самым молодым в Европе. Ясно, что некоторые газеты писали больше о первом, чем о втором человеке. Так что теперь ты будешь иначе думать о своем дедушке.
— Как вы познакомились?
— О! Ну… — теперь ее голос звучал иначе — задрожал, в нем слышалась радость двадцатилетней участницы «Атенея» во время Второй испанской республики. — Это случилось ночью на одной пирушке, в Тихоне… Я, полуголая, танцевала на столе чарльстон, а он подошел поближе, чтобы посмотреть.
— Что-о-о?
Мы рассмеялись, я удивленно вытаращила на бабушку глаза.
— Не верю, — пробормотала я, смеясь. Я не могла поверить в то, что говорила бабушка.
— Конечно, ты не веришь, — сказала она, — ты не можешь себе этого представить, потому что живешь в захваченной стране, прошло слишком много лет, за эти годы многое изменилось. Иногда я думаю, цель франкистов и состояла именно в том, чтобы стереть память о прошлом нашей страны, оторвать нас от корней, от прошлого, помешать тебе, моей внучке, дочери моего сына, понять нашу общую историю. Это было действительно так, как я рассказываю.
Щеки бабушки покраснели, а зрачки расширились, словно она пыталась увидеть прошлое. Она будто вернулась в ту ночь. Я поняла, бабушка делает это больше для себя, чем для меня.
— Тебе придется поверить мне, хотя то, что я говорю, может показаться невероятным. Тогда Мадрид был похож на Париж или Лондон, хотя был меньше по масштабу, да и жителей здесь было меньше, но здесь было прекрасно, люди счастливы. Я нечасто бывала в Тихоне, потому что хотя он был модным тогда местом, похожим на отель «Ритц» и там было очень, очень много народу. Знаешь? Я предпочитала ходить вместе с друзьями на танцплощадки под открытым небом в Гиндалеру или по Сьюдад Линеаль, где я знала, что никогда не встречусь с отцом, но той ночью не знаю почему мы пошли туда и изрядно выпили. Я была не очень пьяной, но все же никак не могла вспомнить, куда мы шли. В то время… Дай-ка мне посчитать, мне было тогда девятнадцать лет, так что ему было тогда двадцать восемь. Да, точно. В то время была очень популярна одна американская актриса, ее звали Жозефина Бакер, ты должна была о ней слышать…
Я очень удивилась тому, как произнесла это имя моя бабушка, как будто прочитала его по-кастильски — Бакер, и мне понадобилось время, чтобы понять, о ком она говорит.
— Конечно, я слышала о ней.
— Да, разумеется… Но эта девушка танцевала чарльстон обнаженной, только в юбочке из банановых шкурок, она как-то раз приезжала в Мадрид. Весь мир говорил о ней, особенно мужчины, они говорили о ней постоянно, поэтому той ночью… Я плохо помню в деталях, как это было, а твой дедушка не рассказывал никогда мне об этом, он начинал ругаться. Знаешь? Он ругался каждый раз, когда я его спрашивала. Что там произошло? Он закрывал лицо руками и отвечал мне, что будет лучше мне об этом не знать. Он говорил: «Серьезно, Соль, зачем тебе это?»
Бабушка снова засмеялась, и мне казалось, что она очень счастлива и весела. Мне захотелось ее обнять.
— О чем это я говорила? Я позабыла… — задумалась бабушка.
— Дедушка тебе не захотел рассказать…
— Точно, он никогда не говорил мне, что произошло. Но я помню, что я хотела произвести впечатление на Чему Моралеса, глупо, но тогда я любила его, хотя ему не было до меня дела. Слышишь? Он флиртовал со всеми моими подругами, а меня не замечал. Он звал меня четырехглазой, хотя тогда очки мне были не нужны, он звал меня так, потому что я единственная училась в университете, и довольно успешно. Тогда не было принято, чтобы девушка делала карьеру, но мои родители всегда хотели, чтобы я училась, а я и сама хотела этого. Я действительно не была особо красивой лицом…
