На следующий день Джастин проснулся от ужасной жажды и спросил о Пьере. Ему сказали, что Пьер спит. Точнее нельзя было ответить. Пьер спал три дня.
Капитана уложили на мягкие скомканные полосы шерстяной ткани, отрезанные от одного из рулонов, имевшихся среди груза, потому что более удобного материала для подушек на борту «Леди» не было. Мастер Криспин не стал возражать, когда Джастин попросил смочить повязки морской водой, что смягчило обожженный участок тела и очень облегчило его состояние.
Самочувствие Джастина было еще далеко от нормального, когда Пьер вышел из оцепенения, но капитан обрадовался, узнав, что Пьер не умрет и что не предвидится серьезных осложнений в обычной процедуре лечения раны: опухоль, нагноение, вскрытие канала, дренирование, закрытие, так что через месяц или полтора человек может забыть о ране.
Капитан установил круглосуточное дежурство у постели Пьера с указанием немедленно сообщить ему, когда юноша откроет глаза. Пьер открыл их, очень вялый после того, что показалось его одурманенному наркотиком сознанию целой вечностью в краю облаков, где время не существовало, вокруг царил покой, а лицо Клер было очень близко.
Он был разочарован, проснувшись на корабле, с ощущением боли, причем неземной образ растаял и сменился честным, широким, сочувственным лицом Жака из Бурже.
— Вы проснулись, господин Пьер? — голос показался Пьеру грохотом землетрясения. На самом деле Жак говорил мягко, как каждый инстинктивно говорит с больным. — Тогда я должен оставить вас на минутку и сообщить капитану.
— Пожалуйста! — пробормотал Пьер и вновь погрузился в бессознательное состояние. Но облачный край исчез, и грезы не возвращались. Жак сразу же вернулся с капитаном, потом пришел мастер Криспин, расплывшийся в солнечной улыбке. Хирург втайне поздравлял себя, что Пьер не умер. Потом пришел кок с чашей супа, и Жак из Бурже накормил Пьера деревянной ложкой; потом он снова погрузился в глубокий, здоровый сон без грез и сновидений.
На следующий день Криспин осмотрел рану и выразил озабоченность, что не было обычных признаков: опухоли и развития нагноения.
— Я не могу понять это, — произнес он, качая головой. — Мне редко случалось видеть подобное раньше. Теперь вы можете встретиться с капитаном! Клянусь честью, вы совершенно здоровы. Может быть, я сделал недостаточно глубокое прижигание.
— По-моему, вы сделали его прекрасно, мастер Криспин. Но я этого тоже не понимаю. — Пьер был тоже обеспокоен, потому что каждый знал, как происходит заживление ран.
— Ну хорошо, сэр, что же теперь делать. В этих случаях иногда помогает повторное прижигание, но неизвестно, как на это будет реагировать пациент Виллановы. Возможно, вы все еще находитесь под влиянием его медленно действующего лечения. Я заметил, что ваша старая болячка на ноге совершенно исчезла.
— Да, совершенно, мастер Криспин.
— Я склонен отложить дальнейшие процедуры с вашей раной. Может быть, она заживет без обычных здоровых признаков.
— Признаюсь, что я тоже надеюсь на это, добрый доктор. Никому не нравятся ваши прижигания.
— Боже мой, человек! Что же еще остается делать?
Никто в христианском мире не смог бы дать ответа на этот вопрос.
Капитан выздоравливал совершенно нормальным, обычным путем, что сопровождалось жаром. При его крепком телосложении потребовалось несколько дней, чтобы жар спал. Корабль подошел к Хиосу. Пьер нанес ответный визит, хотя он не мог помнить о визите капитана.
Паж придвинул кресло к койке. Джастин, бледный, слабый, но поправляющийся, на своих импровизированных подушках, пригласил Пьера сесть.
— Я уже публично выразил вам благодарность, Пьер. Позвольте мне еще раз поблагодарить вас теперь, когда вы можете меня слышать. Все матросы слышали, как я воздавал вам хвалу, но вы были без сознания. Однако Жак из Бурже сказал, что вы с удовольствием съели суп, приготовленный коком. Этот Жак очень полюбил вас. Это хорошо, когда вас любят. Пьер, я еще раз прошу прощения за то, что сказал про вас и женщин. Жак не позволял другим ухаживать за вами, поэтому я освободил его от вахты. Садитесь, друг мой. При вашем росте мне приходится с риском для моей раны вытягивать шею, чтобы лучше разглядеть вас.
— Я уверен, что ваша рана заживает, сэр Джон. Моя мелкая рана, — улыбаясь, произнес он, — не дает мне возможности принять ваше любезное приглашение и сесть.
— Правда, Пьер? Тогда стойте, если можете. Хирург сказал, что вы получили глубокий удар. Я рад, что вы можете говорить об этом с улыбкой. Моя рана, слава Богу, заживает день ото дня, хотя сначала я боялся, что руку парализует. Но обошлось. Может быть, старый Шипящий Утюг — лучший хирург, чем я думал. Какой благословенный ангел побудил вас, юноша, подняться на мою палубу и спасти мне жизнь?
Пьер мог назвать имя ангела, но сказал:
— Луна не давала мне спать, сэр Джон.
— Эта луна — поразительная штука, Пьер. И надо же было выбрать именно это время для убийства человека. Дино был итальянцем. Мне следовало поближе познакомиться с ним. Должно быть, он сошел с ума. Он боролся как дьявол, правда?
— Правда, сэр Джон. А потом он бросился в море. Хотел бы я знать, зачем.
— Может быть, у него в голове еще оставался здравый смысл — что за удар вы нанесли ему, Пьер! — и когда он пришел в себя, то понял, что на следующий день его повесят. А может быть, Дьявол сбросил его; точно нельзя сказать.
— Возможно, его кроме потери брата тяготило ваше мягкое наказание за неумелое управление судном, сэр Джон?
— Наказание было мягким именно потому, что я знал о его переживаниях. Но, пожалуй, вы точно указали причину его желания убить меня. Он легко мог спрятаться на полуюте во время суматохи того дня. Вы случайно не заметили, где он прятался?
— Под брезентом, которым были накрыты канаты, близко к тому месту, где вы стояли.
— Лучшего места он не мог выбрать. Я часто стою там.
— Вероятно, он услышал, что Брандт отлучился на минуту. Мы с Брандтом не разговаривали. Я был босиком; он мог не услышать меня. Должно быть, он думал, что вы один на палубе, сэр Джон.
— Несомненно. Вахтенные офицеры редко покидают полуют. Брандт вспомнит о своих обязанностях, когда будет получать жалованье. Что за моряк! Ни жены, ни детей, а как любит деньги! Мне кажется, он все их тратит на себя и эти милые бархатные шляпы. Хотя нет, пожалуй, я не буду сильно его наказывать. — Он засмеялся. — Брандт целых полчаса между боем склянок извинялся и объяснял, как все произошло. На меня это произвело такое впечатление, что мне пришлось попросить Генри принести ночной горшок. В то время я лежал в каюте в жару. Мастер Криспин говорит, что жар — наилучший симптом.
