члены Реввоенсовета: Гусев с его полной белой физиономией и выпуклыми глазами, Штернберг, в широкой русой бороде похожий на купца.
— Какие-то старые шляпы,— шепнул Северихину счастливо улыбающийся Азин. Он не был по натуре нахалом или наглецом. Он благоговейно относился к ученым за их знания, к военным за их мужество, подражал Суворову, не замечая своего подражания. Война огрубила его юную восторженную натуру. Восемнадцатый год поднял его на большую высоту военной власти: командующий Арской группой войск, освободитель Казани — было от чего закружиться молодой, веселой его голове. В эти дни у Азина не оказалось авторитетного наставника из тех, что вошли в историю революции под легендарным именем комиссаров.
Беспомощность бывшего командарма усилила в Азине пренебрежительное отношение к высшим военачальникам, а своим командирам он старался показать, что понимает в военной науке больше и лучше их. С ложно понятой многозначительностью своего превосходства Азин и явился на прием к командарму.
В комнате кроме Шорина сидел Гусев. Азин щелкнул каблуками, козырнул. На нем густо цвели малиновые галифе, зеленела гимнастерка, блестела покрытая лаком деревянная кобура, солнечные зайчики порхали по хромовым сапогам. Азин думал: командарм обнимет его за плечи, усадит рядом с собой — и начнется военной совет.
— Это кто та-кой? — безулыбчиво спросил Шорин. — Артист императорского театра? Опереточный гусар? — Между бровями командарма обозначились крупные сердитые морщины,— Утром мы поздравляли тебя с победой, мы говорили, что ты талантливый молодой командир. Правду говорили! Сейчас я тоже скажу правду. Как ты, Азин, воюешь — больше воевать нельзя. Анархия, самовольство, самохвальство захлестывают тебя. Знаешь ли ты, какой ценой оплачены твои победы? Ты понес тяжелые потери под Высокой Горой, на Арском поле.
А знаешь почему? У тебя не было самой элементарной дне* циплины. А дисциплина — закон армии! Я ценю личную храбрость командира, но человек, не требующий дисциплины и не признающий ее сам, не может командовать. Я одобрю любое наступление без моего разрешения, но расстреляю за самовольный отход без моего приказа. Ничто не поможет командирам, манкирующим моими приказами. Да, вот еще что! Говорят, Азин не берет в. плен ни солдат, ни офицеров противника? Он расстреливает их на месте? — спросил Шорин, пристукивая палкой.
— Я не намерен целоваться с врагами революции! — крикнул Азин жидким баритоном.
— Смирно! Извольте молчать, пока говорит командарм!
— Слушаюсь,— пробормотал Азин неприятное и уже поза-бытое-им слово.
— А кого ты считаешь врагами революции? Рабочих? Русских мужиков? Татар, вотяков? Они —народ! Тот самый’народ, за свободу которого ты воюешь. Этих людей надо возвращать на сторону революции не пулями, а правдой. Правда сильнее пуль! Уничтожай врага, не бросающего оружия. Врага, поднявшего руки,— щади! Но расстреливать походя, не выяснив причин ц обстоятельств,— не смей! По собственной прихоти не смей решать судьбу человека! Для этого есть трибуналы. А в трибуналах неподкупные судьщ Самые честные, самые благородные, самые справедливые люди. — Шорин еще раз пристукнул палкой и вернулся к столу.
— Кто-то здорово очернил меня,—облизнул иссохшие губы Азин.
— Здесь не принимают во внимание наветов,— звучно возразил Гусев. — А ты не красотка, любящая одни комплименты. Ты должен радоваться, что тебе хотят помочь. Василий Иванович Шорин назначен командармом по распоряжению Ленина. Если сам Ленин доверяет царскому полковнику Шорину, мы обязаны помогать ему. А как ты явился к командарму? Пришел переполненный самодовольством. Нет ничего пошлее самодовольного оптимизма! Это не я сказал, это Ленин сказал о самодовольных коммунистах.
Румянец схлынул с азинских щек; он стоял навытяжку, вскидывая глаза на Гусева, на Шорина.
— У тебя только два пути,—сурово продолжал Гусев,— Первый —путь сознательной воинской дисциплины, второй — анархия. Анархия ведет в бандитизм. А ты коммунист, Азин. А сила большевиков в сознательности их штыков. П я, имеющий честь состоять в партии уже двадцать второй год, говорю тебе, юному большевику,— выбери правильный путь. А мы — пли вышибем из тебя партизанщину, или же... — Гусев не договорил, но его мысль и так была ясной. Он положил руку на пле-. чо Азина, будто пробуя, крепок ли тот на ноги,— Нам предстоит.
огромная работа по созданию Красной Армии, и ты можешь стать славным помощником. Иди и подумай,— Гусев подтолкнул Азина к выходу.
Азин вернулся в штабной вагон, лег на нижнюю полку, закрыл глаза. Стен, крутившийся около, понял — у командира крупные неприятности. Не вытерпел, спросил:
■— Что хорошего?
— Ничего, кроме характера.
■— Не заболел ты?
— А тебе какое дело? Иди прочь!
Стен, не оглядываясь, вылетел из купе.
«Лучше бы командарм съездил мне по морде. Нехорошо вышло, погано,— размышлял Азин.— А этот Гусев-то, как он меня хлестанул. «Нет ничего пошлее самрдовольного оптимизма»! Снимут они меня, это уж ясно».
Азин перевернулся на левый бок — обида на себя не отпускала сердце. Ему было стыдно за каждое свое слово, он казался себе и гадким, и смешным, и униженным. Вагон дрогнул от грузных шагов.
В купе вошел Северихин; его домашний, дружелюбный облик привел в стройность растрепанные мысли Азина. Он приподнялся, сел, положил локти на столик. Сказал порывисто и насмешливо:
— Неужели глупость — болезнь неизлечимая? А? Как по-твоему, Северихин?
— Лекарства от глупости пока нет.
— Тогда я — неизлечимый дурак! Рассказать тебе, Северихин, каким идиотом предстал я перед командармом?
— Не надо, Азин. Мне уже все известно.
Задушевные друзья — они все же обращались друг к другу только по фамилии, а не по имени. Незабвенная манера юности, творившей революцию и защищавшей ее. Юность хотела казаться старше, суровее, непреклоннее и потому стыдилась собственной незрелости, и она была особенно прекрасна в этом неистребимом желании — казаться взрослее и самостоятельнее.
— Что тебе известно? — полюбопытствовал Азин.
Как с тебя стружку снимали. Нас, грешных, не слушал, нашлись постарше, и власти у них побольше, и авторитета не занимать,— сказал Северихин.
•— Как по-твоему, они меня — по шапке?
Я бы тебя временно снял. Не сердись, но, честное слово, снял бы.
— Хорош друг!
— Я же сказал — временно...
И пусть снимают! У меня еще вся жизнь впереди. Мне пока двадцать третий, а из них уж песок сыплется. Я бы сейчас самогону хватил и к девкам
