между главарями началась распря.
Ротмистр Долгушин, бежавший из Казани, был радушно принят Николаем Николаевичем. После грустных воспомина-ний о гибели Евгении Петровны, о своих разоренных большевиками поместьях они долго говорили про ижевские дела, і Граве дал выразительные, подперченные иронией характеристики полковнику Федечкину, капитану Юрьеву, фельдфебелю Солдатову.
— У этих людей нет ни военных знаний, ни политического авторитета, ни личного обаяния. Мизерные личности, узколобые политики. Они могут шумно требовать победоносного наступления от своих войск, заглазно уничтожать красных целыми дивизиями, расстреливать мужиков и рабочих^Трус-ливые поганыши! Думают пустыми словесами отогнать грозные красные призраки. У них есть только недавнее сладкое прошлое: ах, как они пили, жрали, картежничали! Ах, как стреляли в ресторанные потолки, ах, как били зеркала в бар-даках! Вчерашний день полон их преступлениями, а сегодняшнего дня они страшатся: как бы не пришлось отвечать за содеянное — вот и все, что мучает их.
— Тогда Ижевск обречен. Тогда к чему и огород городить,— горько сказал Долгушин.
— Вы меня неправильно поняли. Обречены на позорную гибель здешние вожаки, а само движение нуждается в талантливых руководителях. Можно сдать Казань, Самару, Симбирск, Ижевск большевикам, сдать им еще пять, двадцать пять городов, но это не вся Россия. Мать-Россия, насколько вам известно, необъятна и неохватна. Сдать ее на милость красным ли, белым ли в настоящий момент нельзя. Русская монархия развалилась не потому, что скверной стала монархическая идея, (Скверными оказались цари. От Николая Палкина до Николая Кровавого без исключения! Это говорю я — русский дворянин — вам — русскому дворянину! Возрождать великую Россию придется нам, русским дворянам. Я не признаю всяких правительств, возникающих сейчас на окраинах земли русской. Мне противны кадеты и эсеры из омской Директории, но ее военный министр Александр Васильевич Колчак симпатичен. Он человек наших воззрений. Колчаку можно верить, на Колчака можно положиться.
— Когда же он приехал в Омск? — заинтересованно спросил Долгушин.
— На днях. Из Владивостока. Колчака сопровождал отряд гемпширских солдат под командой полковника Уорда. Сие весьма знаменательный факт: из всех наших союзников англичане — самые надежные. Вы знакомы с Александром Васильевичем?
— К сожалению, нет.
— У Колчака славное морское имя. У него ничем не запятнанная репутация,— усилил свои восторги Николай Никола-
евич. — Вице-адмирал Колчак в омской Директории — добцый вестник нашего возрождения... ^ р
Атмосфера в Ижевске становилась все напряженнее, все тпе-вожнее. Город притих, кабаки опустели, лавки прикрылись Даже пьяные драки между фронтовиками не завязывались на улицах. На оружейном заводе, в железнодорожных мастерских прекратились митинги, с заборов исчезли призывы: «За власть Советов без коммунистов. Славься свобода и труд!»
В штабе с утра до вечера, сатанели на заседаниях главари мятежников. По кабинету командующего армией бегал, матерясь, фельдфебель Солдатов.
— Это позор, полковник! Десять тысяч солдат не могли распотрошить двухтысячный отряд Чевырева. Вы же сорок дней обещали изловить и повесить самого Чевырева. А что полѵчи-Йжевску 0 ВЫШЛ0? ЧевьІ Р ев и Ази н захватили Агрыз и угрожают
— У Азина всего пять тысяч бойцов. Надо быть идиотом чтобы идти на Ижевск. У нас, слава богу, тридцать тысяч штыков, багровея от обиды, возражал Федечкин.
— Смелость города берет, милейший мой! Вы же, извините за грубость, старая ж...! Вдарь кулаком — и мокренько!
— Господин фельдфебель!— завизжал полковник. — Если не возьмете своих слов обратно, я вызову на дуэль...
Пошли вы, милейший, к бабушке!
Не время ссориться, господа. Вы же государственные люди,—успокоил расходившихся главарей Граве.— Я лично пбла-гаю, Азин пойдет на Сарапул и отрежет нас от Урала. А на Каме под Елабугой стоит вражеская флотилия, а в Вятских Полянах формируются свежие полки Второй армии красных. Нас возьмут в мешок,, если... если Азин овладеет Сарапулом. Укрепляйте Ижевск, но спа-сайте Сарапул.
Поздней ночью, совершенно обалдев от споров, ругани, взаимных угроз, мятежники перетасовали свои посты. Командующим Народной армией был назначен капитан Юрьев. Полковник Федечкин стал командиром Воткинской дивизии, Николай Николаевич Граве принял на себя сарапульский военный гарнизон. Ротмистру Долгушину предложили пост командира Особого добровольческого полка имени Иисуса Христа.
31
Азин размашисто шагал в серых сумерках, проверяя посты. У вагонов, под вагонами, по канавам, окольцевав тлеющие ко-стры, спали красноармейцы. У полевых батарей храпели номерные, положив головы на «максимы», дремали пулеметчики. Бормотали во сне вятские мужички, раскрестив руки лежали казанские татары. Отовсюду неслись храпы, вздохи, всхлипы, стоны.
— Вот орлы, на брюхе спят, спиной укрываются.— Азин пе-решагивал через спящих, понимая, что лишь смертная угроза может подбросить его бойцов на ноги.
Он прошел на околицу к опушке соснового бора. Здесь тоже горели костры, в сумерках всплескивались рыжие огни. Влажно шуршала палая листва, лошади-звучно хрумкали овес, ползли по кустам сивые клубы дыма. В сторонке от костра, стоя на коленях, татарин страстно бормотал:
— Великий аллах, создатель всего живого! Не забудь меня, защити от белой пули.
Незаметный среди кустарников, Азин переходил от костра к костру. Останавливался в тени, слушая разговоры. Азину нужна была возбуждающая атмосфера' движения и деятельности, он испытывал волнение от тысячи лиц, от потока событий. Этот поток людей и событий словно начался с самого детства и будет течь через всю его жизнь, ширясь и клокоча.
Азин не мог долго и спокойно сидеть на месте. Он или чистил маузер, или стрелял по телеграфным столбам, или спорил с кавалеристами о статях доброго коня. Отчаянная его храбрость, суровая доброта, даже то, что он очень молод, собачится на трех языках, ест что попало, спит на ходу, с труса может спустить шкуру, смелого расхвалить перед строем,— все расцвечивалось яркими, веселыми красками, обрастало грубоватыми солдатскими баснями. Вокруг Азина стали возникать легенды, в которых правда тонула в неудержимой фантазии.
Азин остановился в густом вереске, прислушиваясь к голосам спорящих бойцов. Чей-то бас непререкаемо утверждал:
— И приговорил военно-полевой суд парня к вышке: не насильничай девок. Не фулигань. Сообщают про это Азину, а он: ко мне подлеца. Привели: парень — кровь с молоком, рожа кирпича просит. Рыжий, ссукин сын, как дуб осенний. Азин даже языком пощелкал:
«Этакой молодец, а у девки попросить не сумел...»
И как почал его нагайкой обхаживать, как почал! А потом говорит: «Иди, едиот, к белым,
