Читаем без скачивания Без Поводыря - Андрей Дай

Торговцев перехватили и отправили восвояси. Но пока занимались увещеваниями богатеев, проморгали атаку гвардейских офицеров. У этих причина была проще, но актуальнее — их радующиеся за мое счастье души требовали продолжения банкета, деньги на алкоголь уже кончились, а в долг им давно уже никто в городе не наливал. Идею подкинули расшалившиеся купцы, но исполнение доказало, что гвардия все еще лучшая часть армии, элита, а не сборище паркетных шаркунов, как о том говорят цивилы в кулуарах. Была выслана разведка, приготовлены пути отхода — открыты двери черной, предназначенной для прислуги, лестницы, и убежище, где похищенную девушку планировалось содержать до получения выкупа — кавалергардия все той же усадьбы. Естественно, мнение самого объекта похищения никого не интересовало…

Погоня переполошила охрану цесаревича и к стражам присоединились атаманцы. Слава Богу, за оружие так никто и не схватился. Иначе все могло окончиться не парой синяков и дюжиной кровоподтеков, а горой трупов и каторгой для выживших. Гвардейцам дали три рубля на водку, Барятинский выпил вина из туфельки невесты с атаманскими казачками, и на этом инцедент был исчерпан.

Потом были еще эуштинские татары, взятые на слабо гулявшими в корчме казаками, собственно сами казаки, и группа отважных приказчиков — конечно же по наущению опростоволосившихся купчин.

Этих сменили семинаристы с офицерами Томского батальона. И если бы две столкнувшиеся чуть ли не у дверей покоев мадемуазель Якобсон группы все‑таки сумели договориться, еще неизвестно чем все могло бы кончиться. Ну или если бы те и эти смогли хоть на часок побороть в себе чувство глубокого отвращения друг к другу. Такая уж у нас в Томске традиция — семинаристы с военными — главные оппоненты. А с тех пор, как участок городской земли, изначально выделенный под так и не построенные общежития семинарии, передали под возведение казарм, так и вовсе…

Оба отряда были задержаны полицией, и препровождены на Воскресенскую гору, в участок. Только, видимо, было в процессе воровства невесты, что‑то такое — заразное. Потому как уже под утро, последними, покушение на киднепинг — согласно Уголовному Уложению Империи, от десяти до двадцати пяти лет каторжных работ — совершили и сами стражи Закона.

Всю эту полу уголовную эпопею, разбудив меня ранним утром, поведал шатающийся от усталости царевичев адъютант. Было бы неприличным лечь досыпать на глазах отказавшегося от отдыха ради меня Володи. Пришлось вставать.

Само венчание, опять‑таки — по традиции, было назначено на полдень. Этот день считался у лютеран последним, когда молода девушка, невеста, еще свободна. После того, как на ее голову повяжут отвратительнейшее изобретение немецких дизайнеров — чепец, она из категории вольных, отцовых, перейдет в подневольные — мужнины. И в этот, последний день, перед концом вольной жизни, девушкам позволено было спать дольше обычного. Хоть часов до десяти. Традиция не учитывала распорядок дня дворян, и то, что раньше двенадцати, после затянувшегося часов до трех ночи, бала придворные и не вставали.

От моего дома до кирхи сто шагов. Но и это расстояние пришлось проехать в карете. Может быть, и к лучшему. Ветер вдруг стих, из низких, свинцово–черных туч на промерзшую землю посыпало хлопьями снега.

— Ан, приглянулась девка Пресвятой Богородице, — говорили русские. — То‑то Она слезами снежными по ей сыпанула!

— К счастью, — сказали немцы с датчанами. — Не чужой, видно, человек этот Лерхе для Провидения!

Пронзительно и как‑то жалко звякнул единственный колокол местной лютеранской общины, пастор принялся гундосить положенные случаю слова, и я вдруг со всей пронзительностью понял, как лопнула, оборвалась и до того гудевшая от чрезмерного натяжения нить, связывавшая меня с прежней, первой, жизнью. Почувствовал, что именно в тот момент, этот мир окончательно и бесповоротно принял меня. Что я больше не беженец, не эмигрант из иного времени. Что все. Теперь я принадлежу этому времени, этой земле и этим людям.

Взглянул на бледное, сосредоточенное лицо Наденьки. И прямо‑таки почувствовал, как этот дремучий мир обнимает мою душу добрыми, теплыми ладонями.

Глава 12 - Волчья кровь

Так уж вышло, что даже мой первый в обеих жизнях медовый месяц, был наполнен делами. Ерофеев зазвал в Каинск, на волчью охоту. Серые «санитары» совсем распоясались, и проблему нужно было решать радикально. Со мной в «очистительный поход» отправилось пара дюжин скучавших в заснеженном Томске гвардейцев, обязательный казачий конвой и привлеченные назначенной за каждый волчий хвост наградой профессиональные лесовики–охотники, числом с десяток.

Звал прокатиться на запад и цесаревича. Да он отказался. Отговорился, немного смущенно улыбаясь, что не в силах оставить без внимания Минни, а она, в нынешнем своем положении, к дальним путешествиям не приспособлена. Вот так. Тайное окончательно стало явным.

А еще, если только в Николае не умирает актер мирового класса, я понял, что он ничего не знает о… скажем так — небольшом приключении своей супруги. У меня от приступа стыдливости аж уши покраснели. Я уже и не рад был, что явился со своим предложением.

Переживал, впрочем, не долго. Много раз замечал — самого себя убедить в чем‑то проще всего. Так и тут. Решил, что мне, по большому счету, стыдиться‑то и нечего. Это же не я — коварный змей искуситель — пробрался в постель датской принцессы. Все было совсем не так! И мы с Великим князем даже в чем‑то друзья по несчастью. Меня использовали как быка–производителя, а им воспользуются, чтоб дать еще не рожденному человечку имя. Имя, статус, титул, и, в конечном итоге — корону Российской Империи.

Тогда поклялся себе — никогда–никогда, ни словом, ни делом не дать кому‑либо понять, будто бы имею обоснованные подозрения в непричастности Николая к отцовству будущего наследника престола. И впредь даже мыль об этом стану гнать от себя!

Это я все к тому, что вовремя мы покинули город. Смена обстановки, новые люди, дела и заботы. Молодая жена и старые знакомцы. Через несколько дней я уже совершенно успокоился, и даже крепился в том, что принял по–настоящему верное решение.

К тому же, в попутчики набился новый томский губернатор Родзянко. Так‑то он вроде как стеснялся выказывать мне откровенную симпатию. Считал, видно, что это может быть воспринято обществом, как подхалимаж. Чего непримиримый борец с коррупцией и мздоимством чурался аки черт ладана.

Николай Васильевич и прежде казался мне человеком простым и открытым. Лишенным гонористости выскочивших из грязи в князи мелкопоместных дворянчиков. Не чурался купечества, мог и с простым людом ласково поговорить. Оратором был, быть может, и не великим — лавры Цицерона ему и не снились. Зато говорил всегда довольно просто и понятно, без пышных латинских цитат. И то ли сам втянулся уже в прививаемый мною стиль администрирования, толи вызнал как‑то мои предочтения, но на станциях и кратких остановках на тракте, говорил исключительно по делу.

После Проскоковской же деревеньки, где наш растянувшийся на полверсты караван перехватил изрядно разбогатевший, принарядившийся в аглицкое сукно и драгоценные меха Кухтерин, я и вовсе Родзянко в свой дормез пригласил пересесть. Очень уж томскому начальнику любопытно было — отчего я именно такие условия для получения кредита в Промышленном банке бывшему извозному мужичку предъявил. Пришлось объяснять. Слово за слово, верста за верстой, и выболтал я попутчикам чуть ли не весь свой план глобального обустройства родного края.

Евграфка думал широко. А «случайно» повстречав нас в Проскоково, пытался увлечь громадьем планов и меня. Язык у отставного извозчика всегда был подвешен хорошо, а подлизываться умел и вовсе профессионально. Так что совсем отказать у меня бы при всем желании не получилось бы. Смешной он. Нравится он мне. Сразу понравился. Импонирует чем‑то этакий вот тип русских мужичков — смекалистых, активных, неспокойных.

И рассудил Евграфка все абсолютно верно. Железный путь от моря до океана — это конечно замечательно. Железные машины, которые Барановский на томском механическом заводе затевает строить — хоть и чудно — навроде емелиной печи, но тоже не везде пройдут. Когда еще Петечка Фрезе скрестит ежа и ужа… карету с двигателем Отто и моим карбюратором — один Господь ведает. А уголь от приисков к складам уже сейчас возить нужно. И руду к прожорливым домнам. И переселенцев из Екатеринбурга в Тюмень. И Барнаульским трактом от Томска до Бийска зимой в десятки раз больше грузов перевозят, чем летом по рекам. Никуда пока без старой надежной гужевой тяги не деться. Одна беда. Лошадки у нас в Сибири большей частью киргизские. Маленькие, неприхотливые и выносливые, но не способные тянуть больше двадцати пудов в санях или телеге. Для серьезных дел требовалась другая порода, которую еще только предстояло вывести, и чем Кухтерин с подрастающими сыновьями не прочь был заняться.