узнает, кто она такая и что сделала.
38
Церковь Святой Марии, прелестнейший цветок, шедевр английской перпендикулярной готики, в эти выходные особенно благоухала: в ней проходил цветочный фестиваль.
В преддверии фестиваля велись горячие споры о том, стоит ли вообще его проводить. Анна Доллингер считала, что его следует отменить «в знак уважения к Стелле Харпер, без которой фестиваль будет жалким зрелищем». Кто-то говорил, что странно устраивать фестиваль в то время, когда приход скорбит по четырем прихожанам – ибо тело, обнаруженное пожарными в купальне среди обгоревших бревен и закопченной гипсовой лепнины, и впрямь принадлежало Кэт Шерман.
Но Одри лучше всех уловила общее настроение, заявив, что и природа, и вера учат: жизнь продолжается, несмотря ни на что, и какой бы тяжелой ни была утрата, из земли пробиваются новые побеги, а с ними и новая надежда. «Как раз то, что нам всем сейчас нужно!» – подытожила она.
– Вот именно, – поддержал ее Норман Стейвли. Несмотря на запятнанную репутацию и напоминание о том, что своим успехом он обязан вовсе не таланту и добродетели, он переживал период внутреннего возрождения и в жизни, и в семейных отношениях. Дот улыбнулась ему.
Маргарет Портеус попыталась было им возразить – и тем самым утвердить в общине свой авторитет, ведь место Стеллы оставалось вакантным. Она предложила сменить тему фестиваля на что-нибудь более траурное. Возможно, подойдет «Память» – и композиции с лилиями и розмарином? Но Одри парировала, что «Последний рубеж» – тема, выбранная задолго до печальных событий последних недель, – как раз ассоциируется с теми, кто перешагнул последний рубеж, из-за которого не возвращаются.
Зеленых побегов, впрочем, на фестивале особо не было представлено; композиции больше напоминали застывшие взрывы. Одна из женских групп соорудила конструкцию из ослепительно-ярких цветов и назвала ее, по предложению миссис Брейнс, «Карнавал на мысе Канаверал».
Другие участники решили обратиться к теме небесного свода, и с наибольшим энтузиазмом к делу подошли Алекс и Гонория: они соорудили планеты из стеклянных шаров для суккулентов, украсили их цветами, подвесили на шестах и проволоке и пустили двигаться по орбитам над головами посетителей (после полива на людей капала вода).
«Eppur si muove» [169], – подумал Дэниел, хотя на самом деле инсталляция уже почти не вертелась: с той самой ночи, когда имение покинули Эджи и Нейтан, в деревне не осталось тех, кто мог бы привести в движение эту сложную конструкцию. Впрочем, иногда помогал Тео, в отличие от брата способный к ручному труду, – и он же помогал Алексу уврачевать первую в его жизни серьезную душевную рану. Дэниел укорял себя за то, что не смог вовремя понять, какие отношения связывали Нейтана и Алекса, и потому, в отличие от брата, не смог предложить молодой измученной душе утешение, опору и поддержку. Что ж, вот Тео и узнал на практике, что такое пастырское попечение, – может теперь использовать это в сериале «О духовном и телесном», или как он там называется.
«Eppur si muove», – вновь подумал Дэниел. Он сидел за органом в узкой галерее в западной части нефа, где некогда над головами прихожан нестройным хором пели музыканты. Теперь там стоял орган, блестя щегольскими трубами, а под трубами, на консоли, располагались три мануала, на которых Дэниел играл пьески английских композиторов XVIII века, хорошо звучащие на этом инструменте и не слишком сложные для исполнения. Время от времени он забавы ради вставлял в эти пьески мелодии из произведений, связанных с цветами, – всех, что приходили ему в голову, от «Жимолости и пчелы» [170] и «Красных роз для голубой леди» [171] до «Цветочного дуэта» из оперы «Лакме» [172] – услышав его, публика оживилась, поскольку он был знаком ей по рекламе «Британских авиалиний».
Капелла с гробницами де Флоресов была открыта, и Маргарет Портеус, на плечи которой легли обязанности и Энтони, и Неда, рассказывала посетителям историю лордов со снисходительным видом экскурсовода, которому приходится травить семейные байки, когда он мог бы столько всего поведать о Славной революции. Интересно, какие истории станут рассказывать потом о нынешних временах и о той тени, которая омрачила на краткий срок эпоху Бернарда? Впрочем, нынешнего лорда де Флореса не слишком волновало, что скажут потомки, зато весьма волновал вопрос оценки ущерба и получения страховых выплат – надо же было извлечь хоть какую-то выгоду из пожара в купальне. Именно об этом он и разговаривал с Николасом Мельдрумом у себя в библиотеке.
Джейн Твейт пришла в церковь вместе с Анджелой и Джиллиан. Дочери взяли за правило по очереди приезжать к ней каждые выходные, чтобы помочь привыкнуть к так жестоко обрушившемуся на нее вдовству. И вдруг Дэниел увидел супругов Гоше, осматривающих сделанную школьниками инсталляцию на тему освоения космоса, а рядом с ними – Дору Шерман, впервые появившуюся на публике после страшной кончины сестры. Несомненно, в других обстоятельствах об Эрве, столь неожиданно обретшем свою тетушку, говорили бы направо и налево – но слишком уж кровавые события стали причиной этого воссоединения.
Дэниел нахмурился. В церковь пришли и Твейты, и Дора, и до сих пор не было ясно, что она знала о замыслах и делах сестры. Вряд ли Анджела стерпит присутствие Доры, стерпит, что она пришла на публичное мероприятие как ни в чем не бывало, словно уже свершилось правосудие и восстановлен общественный мир. В это самое время Твейты завернули за угол, а Гоше с Дорой, двигавшиеся во встречном направлении, тоже повернули, и в итоге обе группы оказались друг напротив друга. Деваться было некуда. Дэниел не знал, заметил ли это кто-нибудь, кроме него. Неспешный людской поток скрывал от постороннего взгляда драматизм этой встречи: дочь жертвы лицом к лицу с сестрой убийцы.
Дэниелу вдруг пришло в голову, что сам он заметил эту встречу лишь потому, что смотрел сверху и издалека: только так из движущейся толпы можно было вычленить некий узор. И Нил Ванлу видит так же, подумал он: он смотрит под другим углом и из другой точки, но тоже замечает узоры, невидимые для тех, кто внутри ситуации. Однажды, вскоре после того знаменательного дня, освободившись от работы, он зашел к Дэниелу и попросил показать ему церковь. Как оказалось, он разбирался в церковной архитектуре гораздо лучше, чем Дэниел от него ожидал, и не перепутал бы нишу-шкаф с седилией, так что их экскурсия – как и беседа – затянулась. На закате они стояли на вершине башни и смотрели на ректорский дом и на главный дом за ним. В лучах заходящего солнца они вдруг смогли разглядеть в привычном ландшафте следы минувшего: полосы земли, где сеяли зерно в Средние века, контуры построек и земляных укреплений, куда более
