где Вы выражаете уверенность, что в дальнейшем будут статьи о М. О. поэтов и его парижских друзей. Мне пришло в голову, что нам сейчас же надо что-нибудь сделать по этому поводу. Рассчитывать на то, что это выйдет само собой, трудно. Если же никто ничего не предпримет по собственной инициативе, выйдет неловко. Надо теперь же решить, кому можно об этом написать, чтобы материал пришел не позднее 1го апреля, чтобы мы могли его напечатать в июньской книжке. Кто бы мог написать о творчестве М. О. и кто мог бы дать личные воспоминания? Я думаю, что две небольших статьи по 5–6 стр.<аниц> каждая могли бы пойти в июньской книжке вместе. Но Вы лучше меня можете решить, к кому с этим можно было бы обратиться[1].
Шлю сердечный привет Вам и Татьяне Марковне от нас обоих.
Ваш М. Карпович
P. S. Я еще не писал Деникину. М.<ожет> б.<ыть>, лучше отложить обращение к нему до нашей с Вами встречи, когда мы сможем обсудить, о чем именно его просить? В связи с этим хочу сказать еще о следующем. Мне на днях звонил Новицкий[2] по разным делам и между прочим говорил, что Деникин хочет совещаться в закрытом заседании с «лидерами» местной общественности (русской). Я немного побаиваюсь участия в этом деле Новицкого, у к<ото>рого навязчивая идея – создание нечто вроде объединенного эмигрантского политического центра («национальный комитет»!), на мой взгляд, дело, особенно сейчас, совершенно безнадежное и ненужное. Мне почудилось, что он рассчитывает на Деникина как на центр и возглавление такого объединения. Надеюсь, что Деникин слишком умен для того, чтобы серьезно отнестись к подобному плану. Все это пишу Вам в чисто личном и доверительном порядке, не ручаясь при этом, что я правильно угадал план Новицкого. Пишу Вам потому, что он назвал и Ваше имя в числе «лидеров». У Новицкого огромные достоинства – он делает чудеса по сбору денег и для детей эмиграции, и для Бог.<ословского> института, но политически он совершенный младенец, и в сочетании с его настойчивостью и разговорчивостью это иногда делает его, между нами говоря, трудно переносимым. Жаль и Деникина, если он начнет его слишком обхаживать (с лучшими намерениями, конечно). В чисто личном порядке и без всяких претензий я, конечно, рад был бы встретиться и поговорить с Деникиным в любом обществе по его выбору. Пишу Вам все это на тот случай, если что-нибудь затянется, т.<ак> к.<ак> я сказал Новицкому, что буду в Нью-Йорке 10–12‑го, и он что-то говорил о том, чтобы приурочить совещание к моему приезду.
Автограф. Подлинник. Бланк. BAR. Aldanov. Dec. 1945.
№ 219. М. М. Карпович – М. А. Алданову
29–XII–45
<В верхнем левом углу> Я очень огорчен неожиданным известием о внезапной смерти Марьи Ефимовны Струнской.
Дорогой Марк Александрович,
Спасибо за корректуру. Мы не уговорились с Вами насчет процедуры. Должен ли я возвращать корректуру Вам или посылать прямо в типографию? На этот раз возвращаю Вам один экземпляр и оставляю у себя другой, на который я уже нанес поправки. Было бы очень хорошо, если бы они вообще присылали мне всегда два экземпляра. Тогда при второй корректуре я мог бы справляться по оставшемуся у меня экземпляру первой, что упростило бы и ускорило бы работу.
Набрано довольно тщательно, и ошибок мало. В отрывке Зайцева (очень приятном) будет 36 страниц. На Балтрушайтиса уйдет 5–6 стр.<аниц>.
Как быть с заглавием Зайцева? Если вся присланная часть называется Юность, то не лучше ли считать это за заглавие, а в скобках поставить (Путешествие Глеба. Часть третья)?[1] Так, как сейчас набрано, некрасиво. Нужно ли ставить «Продолжение следует»? И надо поставить подпись.
В стихах подпись, по-моему, нужна только одна – под последним стихотворением. Заглавия должны быть посередине, а не сбоку. [На первой странице надо вставить.] Между стихотворениями, у к<ото>рых есть заглавия, не надо ставить черты. Наоборот, два последних беззаглавных стихотворения надо отделить чертой от предыдущего и друг от друга.
Я не совсем понимаю, что значит «В поясе средины» в первом стихотворении, но, вероятно, это так в подлиннике.
Нужны ли примечания – к Зайцеву о том, где и когда печатались две первые части «Пут.<ешествия> Глеба»[2], и к Балтрушайтису[3] о том, откуда и как мы получили его стихи (ведь он сам умер – не так ли?)?
Насчет плана типографии печатать беллетристику, пока будут набираться статьи, мне пришел в голову вопрос: а что же они будут делать с оглавлением? Ведь оно идет впереди беллетристики, значит, и его надо будет печатать в то же время, а сможем ли мы высчитать с полной точностью до набора, что уместится, а что не уместится в номер? Или я неправильно представляю себе технику дела?
Всего лучшего.
Ваш М. Карпович
Автограф. Подлинник. Бланк. BAR. Aldanov. Dec. 1945.
№ 220. М. А. Алданов – М. М. Карповичу
31 декабря 1945
Дорогой Михаил Михайлович.
Получил оба Ваши письма, спасибо.
Отзывов об 11-ой книге пока слышал мало. Кажется, большая публика хвалит. Что до оглавления, то, вероятно, это я проглядел с Верой Александровной в корректуре. В тексте подзаголовки были.
Раузен набирает быстро. У него уже находится с нынешнего дня вся беллетристика. Сегодня я получил корректуры Бунина и Маклакова (почему-то не разделенные). Посылаю их Вам. Но нужно ли Вам читать первую корректуру? Беллетристику я уж во всяком случае возьму на себя, а статьи будем посылать авторам (большинство из них в Америке). Все же, по Вашему желанию, посылаю Вам тотчас Бунина, которого Вы еще не читали, и жду об этом Вашего указания. Вы корректуры читаете прекрасно, много лучше меня, – однако я знаю, как Вы заняты, и не хочу отнимать у Вас время.
Признаться, я думал, что Бунин и Зайцев сами предложат написать о Цетлине. Однако они мне уже писали после кончины Михаила Осиповича, и об этом не было ни слова. Я хотел просить Терапиано[1] или Сосинского[2] написать об его стихах, так как Адамович (он был бы первым кандидатом) обошел молчанием наше давнее приглашение писать у нас: он необычайно полевел. Еще лучше был бы Глеб Струве. Но не сердится ли он на нас?
Относительно Зайцева («Глеба») и стихов позвольте ответить в следующий раз, так же как и о двух экземпл.<ярах> гранок.
Вы спрашиваете, как быть с оглавлением 12-ой книги, если Раузен будет печатать беллетристику отдельно. Тут препятствия нет: ведь первый лист книги всегда печатается последним.
Вы, конечно, совершенно правы в вопросе об идеях Новицкого. Если он со мной заговорит, я попытаюсь его убедить, что ничего, кроме неприятностей, тут ждать нельзя. Но, вероятно, это будет безнадежная попытка. С Деникиным [мне] об этом говорить неудобно. Вы ведь, конечно, повидаете в Нью-Йорке Антона Ивановича <Деникина>. Он болеет, и я боюсь, что встретиться можно будет Вам с ним только у него, тем более что без автомобиля своего адъютанта он и сдвинуться не может, не зная ни слова по-английски. Мореншильд просил меня снестись с Деникиным и предложить ему встречу с Дм.<итрием> Серг.<еевичем> <фон Мореншильдом> в Йельском клубе[3]. Деникин меня спросил (сославшись на вышесказанное): «А не мог ли бы он приехать ко мне?» Я его (Деникина) после нашего завтрака не видел.
Вчера был на похоронах бедной М.<арии> Е.<фимовны> Струнской. Я написал Струнскому письмо. Если Вы еще не писали, то не упомянете ли и о «Новом журнале»?
Надеемся сегодня весело встретить Новый год у Коноваловых. Желаю и Вам веселой встречи, – радоваться нечему, но все-таки первый Н.<овый> г.<од> после войны.
