Один мужчина в толпе выделялся своим нарядом. По словам нашего друга О-Вахуа, это был сам О-Ту, король О-Таити-Нуэ [Таити-нуи], или Большого Таити. Он был очень высокого роста и хорошо сложен, однако тоже убегал, подобно большинству своих подданных, и индейцы на борту объяснили, что он нас боится.
Хотя солнце уже клонилось к закату, когда мы стали на якорь, вскоре палубы обоих кораблей заполнили индейцы разного возраста и сословий. Многие узнали среди матросов и офицеров старых знакомых, и общая радость была неописуема. Пришел и благородный старик О-Вхаа [Оухаа], радушный нрав и дружеские услуги которого хвалил капитан Кук в описании своего первого плавания, особенно в связи с неприятным случаем, когда морские пехотинцы застрелили одного индейца. Увидев господина Пикерсгилла, он сразу его вспомнил, назвал таитянским именем Петродеро и на пальцах показал ему, что он уже третий раз на острове. Действительно, господин Пикерсгилл уже был здесь и с капитаном Уоллисом, и первый раз с капитаном Куком. Знатный мужчина по имени Маратата посетил капитана Кука со своей супругой (Тедуа)-Эрарариэ, милой молодой женщиной. Ей и ее мужу было подарено множество вещей, коих они, пожалуй, не заслужили хотя бы потому, что оба, кажется, поднялись на борт единственно ради этой своекорыстной цели. Такое же счастье привалило и тестю Марататы, крупному, тучному человеку, который бесстыдным образом у всех что-нибудь выпрашивал. В знак дружбы они поменялись с нами именами, то есть каждый из них избрал себе друга, к которому был особенно расположен. Этого обычая мы не наблюдали во время нашей предыдущей стоянки, где туземцы были сдержаннее и недоверчивее. К 7 часам большинство их покинули судно, но обещали завтра утром вернуться, в чем мы не сомневались после столь доброй встречи.
Всю ночь сияла очень яркая луна. Не видно было ни облачка. Гладкая поверхность моря сверкала точно серебро, и пейзаж перед нами был неописуемо прекрасен. Самая бурная фантазия не могла бы придумать подобного. Кругом царила нежная тишина, слышались голоса индейцев, оставшихся на борту, дабы провести славный вечер со своими старыми друзьями и знакомыми. Они сидели повсюду на корабле, разговаривали о том о сем, а что не удавалось передать словами, поясняли знаками. Прислушавшись, мы уловили, что они интересуются, в частности, как шли дела у наших людей со времени отъезда отсюда, а также рассказывали о печальной участи Тутахи и его друзей. Наибольшее участие в беседе принимал Гибсон, морской пехотинец, которому остров в прошлый раз так понравился, что он чуть было здесь не остался, и который понимал местный язык лучше любого из нас, за что туземцы особенно высоко ценили его. Эти добрые люди отнеслись к нам несравненно доверчивее и чистосердечнее, чем жители Аитепиехи, и это было для нас особенно ценно, поскольку означало, что они благородно позабыли о прошлых оскорблениях и что их добрым, неиспорченным душам чужда мысль о мести или ожесточении. Для чувствительного сердца поистине утешительна мысль, что человеколюбие естественно для человека и что дикие обычаи недоверия, злобы и мести свидетельствуют лишь о постепенной порче нравов. Действительно, найдется лишь немного примеров, когда народы, не до конца погрязшие в варварстве, действовали бы вопреки стремлению к миру, которое от природы свойственно человеку. Сие подтверждает опыт Колумба, Кортеса и Писсаро в Америке, а также Менданьи, Кироса, Схоутена, Тасмана[276] и Уоллиса в Южном море. Этому не противоречит даже нападение таитян на «Дельфина»[277]. Скорее всего, наши люди, сами того не сознавая, дали повод к подобным действиям каким-нибудь оскорблением. Но избежать этого можно было; ведь первый закон природы — самосохранение, и, вероятно, туземцам могло служить оправданием, что наши люди оказались непрошеными гостями и агрессивной стороной. Как бы то ни было, у них имелись причины опасаться за свою свободу. Но когда они на горьком опыте испытали превосходство европейцев и им объяснили, что корабль хочет взять лишь немного провизии, а пробудет здесь совсем недолго, короче, как только они убедились, что чужаки не бесчеловечны и не чужды справедливости, что британцы, во всяком случае, не более дики и не более варвары, нежели они сами, островитяне тотчас изъявили готовность открыть пришельцам объятия, забыть случившееся недоразумение и щедро наделить их дарами своей природы. Каждый старался перещеголять другого в гостеприимстве, от ничтожнейшего подданного до королевы, так что, прощаясь с их дружественной землей, гости по праву могли бы сказать:
Invitus, regina, tuo de littore cessi.
Virgil.[278]
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Стоянка в бухте Матаваи
Еще в прошлый раз, побывав в бухте Матаваи, капитан Кук понял, что, если хочешь здесь получить достаточно продовольствия без насилия и кровопролития, нужно добиться расположения короля. Поэтому, не теряя времени, он собирался сразу же отправиться в О-Парре [Паре], где, по-видимому, находился король О-Ту. Однако ему пришлось задержаться, поскольку на борт, как и обещали, прибыли Маратата с женой. В ответ на полученные накануне подарки они принесли ему несколько кусков своих лучших материй и очень гордились тем, что им позволили войти в большую каюту, тогда как другие их земляки должны были остаться за дверью.
Как только с «Адвенчера» прибыл капитан Фюрно, капитан Кук вместе с ним, а также с доктором Спаррманом, с моим отцом и со мною спустился на полубаркас. Маратата и его жена без церемоний составили нам компанию и тотчас заняли лучшие места на корме. Другие индейцы последовали их примеру, покуда лодка не переполнилась так, что матросы не могли шевельнуть веслами. Поэтому большинству непрошеных гостей пришлось, к их огорчению, высадиться. Каждый явно гордился и радовался, если ему разрешалось остаться в лодке. Этому в немалой мере способствовал ее красивый вид: она была заново покрашена, а новый зеленый тент давал приятную тень.
Мы поплыли на веслах через бухту и пристали к берегу возле мыса, на котором среди густых зарослей стоял каменный мараи наподобие тех, что мы видели в Аитепиехе. Капитану Куку это место погребений и собраний было известно под названием Тутаха-мараи, но, когда он назвал его так, в разговор вмешался Маратата и сказал, что после смерти Тутахи марай больше ему не принадлежит и называется теперь О-Ту-мараи. Какая превосходная мораль для князей и королей: напомнить им об их смерти и одновременно дать понять, что после смерти им не будет принадлежать даже место, где покоится их тело! Пока мы плыли, Маратата и его жена обнажили свои плечи — честь, которую все жители, без различия сословий, оказывают мараи, из чего мы могли заключить, что здесь эти места особенно почитаются. Вероятно, по их представлениям, в таких местах непосредственно присутствует божество; каждый народ испокон веков примерно так относится к святым местам своих собраний.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
